Ворон

Азу схватили во время облавы на социал-демократов. Слежка показала, что в его квартире проживает целая группа революционеров и врагов царя, коварно распространяя листовки и готовя преступление. Но когда они проникли в комнаты, то не нашли никого, кроме самого Азы. Листовки и личные вещи революционеров, которые те не успели прихватить с собой, радостно догорали в кухонной печке. Бумага обратилась в чёрный пепел. Однако Азы арестовали, как всегда вежливого и спокойного. Он не скрывал того, что давал кров над головой социал-демократам, но революционером себя не считал.

Ни имён, ни описаний от него не добились. По его словам, он их просто не спрашивал и не обращал внимания на лица. Несколько раз Аза уходил с допросов с синяками и разбитыми губами, пребывая в приподнятом настроении. Потом его оставили в покое. Просто устали от его спокойствия, улыбок и бесполезных ответов. Даже его сосед из одиночной камеры №103 не выводил их из себя настолько сильно.

Неприятности сопровождали всё следование, связанное с Азой.

Когда на него заводили личное дело, то из паспорта успели переписать только имя. Потом он непостижимым образом упал со стола и бесследно пропал. Комнату обыскали несколько раз. Но никто так и не смог его найти. А спросить фамилию и отчество Азы было не у кого: все его соседи были в отъезде, церковная запись о рождении сгорела год назад вместе с церковью под Пензой. Аза словно не принадлежал миру, а мир уничтожал все его следы, стремясь добраться до него, как до инородного тела в собственном организме, и избавиться. Возможно, что судья чувствовал настроение Вселенной и поэтому приговорил Азы к смертной казни через повешенье как врага императора.

Последние дни пребывания в "одиночке" этого странного узника. За окнами май, с тающими снегами, грязью и потеплевшим солнцем. А в камере времени нет. Пылинки недвижимо висели в столпе света, падающего из окна. Заключённый тёмной фигурой застыл над столом. Максимовский смотрел на него, но не видел столько удивительно-привычного отдыхающего.

Всё тело, вся суть узника походила на пружину, сжатую и полную сил, чтобы стремительно распрямиться, когда это понадобиться. Александр Михайлович долго смотрел на него прежде, чем решился. Зазвенела связка ключей, загремел замок, скрипнула дверь. Максимовский вошёл в камеру. Аза повернул голову. Надзиратель вздрогнул под тяжёлым, словно гробовая плита, взглядом пепельных глаз. Заключённый моргнул. Взгляд потеплел, поза потеряла свою напряжённость.