Ветер будущей зимы

Музицировать Семён научился не так давно, и теперь играл – и, что было куда хуже, ещё и пел – на каждых посиделках, и намекнуть ему об отсутствии слуха и голоса никто не решался: неловко, видно же, как человеку нравится процесс. Песни после третьей народ всё же терял терпение и пытался гитару у него под разными предлогами отобрать – но у двухметрового атлета-культуриста ещё попробуй что-нибудь отбери.

Да, можно было сходить и вдвоём с Генкой, но существовал фактор Лёнчика.

До того случая на практике Лёнчик почти не отличался от других.

Выпивку вот переносил совсем слабо – ну так Котофеев и сам был в этом деле не то чтобы кремень, а на первом курсе пару раз, перебрав, вытворял такое, что стыдно и вспомнить.

А тогда, на практике в соседней области, накидавшиеся противным тёплым вином идиоты затеяли переплывать реку, до середины которой, как писали в одной книге, долетают не всякие птицы. И Лёнчик, этот дохляк и чуть ли не эпилептик, поскакал вместе со всеми.

Это, конечно, случилось потому, что тогда с ними не было Генки.

У Котофеева всё же хватило – не то чтобы даже ума, а, скорее, чувства самосохранения – довольно быстро повернуть обратно, и он, обессилевший, нахлебавшийся воды и полностью протрезвевший, едва выбрался на загороженный тут и там заборами из металлической сетки берег километра на два ниже по течению. Когда он добрёл к вещам, там сидел один только пьяный в зюзю Череп. Примерно через час вернулся Лосев – его, подобрав где-то на середине реки, привёз на моторной лодке неизвестный лохматый парняга.

Вещи Лёнчика лежали на песке, а самого его не было.

Искали Лёнчика до самой ночи и, уже отчасти смирившись с неизбежным, случайно обнаружили спящим в разломанном кресле на задворках прибрежной кафешки – оказалось, его, уже захлебнувшегося и уносимого течением, заметил, вытащил и сумел откачать рыбачивший с пирса седой татуированный дедок.

Что за тоннели и что за свет успел повидать несостоявшийся утопленник, неизвестно, однако теперь переживший чудесное спасение Лёнчик выдавал время от времени что-нибудь в плохом смысле удивительное.

Котофеев никому не говорил, но сам с грустью и лёгким ужасом полагал, что их замкнутый в себе товарищ, бывший и до этого со странностями, теперь окончательно тронулся разумом. Чуть не на каждой пьянке тот после пары рюмок начинал нести какую-нибудь дикую ахинею и мог при этом запросто с соплями и навзрыд расплакаться.