Полуночный вист

В окне у престарелой мисс Силверсон сидела белая кошка, хотя, сколько помнил Мэтьюз, у неё жила чёрная — драчливое и шкодливое животное, которое как-то изодрало ухо Тётке Бэтси. Больше никаких изменений он не заметил, хотя это не означало, разумеется, что их нет. По пути к дому миссис Эванс затуманенный взгляд Мэтьюза выхватывал лишь немногие детали. Кто-то починил крыльцо, кто-то подновил краску на оконных рамах, кто-то перекрыл крышу… И занавески на окнах поменялись решительно у всех.

И вот Мэтьюз уже перед знакомой дверью. Но нет! Старая дверь сгинула, на её месте появилась другая — солидная, тёмного дуба, покрытая уже изрядно стёртым лаком, а над ней медная табличка: "Доктор Гордон Дж. Пелдинг".

Мэтьюз попятился от этой таблички, словно демон от креста, и заторопился прочь. Он был бы рад побежать бегом, но избитые ноги едва держали, сердце сдавила незнакомая прежде боль, острыми толчками отдающаяся в печени.

Мэтьюз свернул на Рокис-стрит, оттуда на Миддл-стрит… и налетел на острый угол проклятого дома.

Дверь была не заперта. Он ворвался внутрь, но вынужден был умерить своё неистовство, чтобы не покалечиться на крутой лестнице. Она показалась ему вдвое выше, чем была прежде, однако внизу клубился тот же туман, скрывая бесчисленные столы с молчаливыми игроками.

Едва Мэтьюз, задыхаясь и держась за сердце, сошёл с последней ступени, в центр зала упал круг света, озарив стол и троих сидящих за ним, а с неразличимого во тьме потолка опустилась хрустальная люстра.

К Мэтьюзу кинулся Кейн, весело стуча каблуками по каменному полу, сорвал с него котелок, стянул пальто и унёсся во тьму, на ходу крикнув:

— Чувствуйте себя как дома!

Пошатываясь, Мэтьюз подковылял к столу. Здесь тоже кое-что переменилось. Жульетта успела переодеться в кроваво-красное платье — и жидкость в бокалах приобрела густой малиновый оттенок.

У Бэльзема как будто поубавилось седины. Один Дарк остался неизменен.

— Что вы наделали! — не то прохрипел, не то простонал Мэтьюз, кулём валясь на стол.

Его подняли, усадили. Кейн застелил новую скатерть, теперь уже не зелёную, а бордовую, настолько тёмную, что пришедшему в себя Мэтьюзу она показалась чёрной. Рука в чёрной же перчатке, наползающей на тёмно-красный бархатный рукав, поднесла к его губам бокал.