Некромант Его величества

Чьи-то руки, ноги, растоптанные сапогами потроха, поддёрнутые белёсым паром и остывающие на израненной, безжизненной земле бесформенной кучей, чёрными змеистыми верёвками. Выстрелы — маленькие трещётки, — бьют по перепонкам, торопят, прошивают мёртвые тела. Те коротко дёргаются, оживают на один миг и вновь ложатся тряпичными куклами, раскиданными безжалостной детской рукой. Воздух дрожит, гудит от криков и стонов, от треска выжигающих глаза молний, от хлёсткого ветра, бушующего впереди и рассекающего своих и чужих тонкими лезвиями.

Хелле мечется загнанным волком, низко пригибается, дёргает за полы форменных шинелей, переворачивает на спины мертвецов, чтобы с облегчением в их лица выдохнуть.

Не он…

Не он…

Не он…

Не он…

Не иди за мной в лес, не иди.

Там погибель твоя, там конец для тебя,

Не иди за мной в лес, не иди.

— Хелле! — Эзно рявкает у самого уха, отчего мышцы оживают и дёргаются. Запускается механизм: магия рябью проходит по телу, разливается ледяной водой, впивается иглами в мышцы, в кости, в нервные окончания.

— Отставить, фельдтотенкнехт!

Бьёт кулаком — тарелки гулко бряцают, обрывается музыка, голоса угасают огоньками в колючей тишине напряжённого ожидания. Хелле вдруг замирает и несколько раз смаргивает. Он стоит за столом — руки в напряжении, пальцы — ощерившиеся когти — скрючены, выплетает паутину из чёрных нитей, по ним клубится чёрный дым с красной ржавчиной. Тонкие концы извиваются в воздухе, тихо шелестят неразборчивыми голосами, ищут мертвецов, но тех в этом трактире не водится, потому оплетают руки трактирщика.

Тот шипит сквозь мелкие, обломанные зубы и ругается, пытается содрать — они туже впиваются. Хелле приходит в себя и развеивает заклинание.

На него смотрят с мрачным пониманием, привыкшие к его приступам, но в каждом взгляде от нелюбви до ненависти. Он был хуже элдера и полукровки — плода насилия, он был магом, а в империи их считали скотом и уважали лишь тех, кто в мундирах и с медалями. Такова была страна, за которую он умирал, за которую срезал раскалённым лезвием гнилостную плоть и омертвевшую кожу, из-за которой его собеседники — призраки, привязанные нитями.

Они вереницей за ним следуют, окружают его, танцуют вокруг и радуются каждой новой душе, им пойманной. Привечают её, поют песни, касаются израненной, изуродованной плоти, их пальцы проходят насквозь, и они сливаются в одну многорукую, многоголосую какофонию. Что нитями поймано, то уже не выпустишь, не освободишь от плена, не даруешь круг перерождения.