Вольфлинг Г. Э. Т. "Замок, рожденный завтра". Том первый. Сказы иного года

Южная башня укреплений взметнулась над резко обрывающимся утесом с западной стороны – в реку.

В глубине мрачных строений, объединенных между собой зубчатыми стенами, безраздельно властвовала тишина. С островерхих крыш свисали плачущие сосульки. И было в этом нечто ностальгическое, словно замок был живым существом, будто он ждал возвращения хозяев, отгоняя докучливые мысли о том, что люди – существа не долговечные, что положенный им судьбой срок не сравнится с веком камня.

А потом, глубоко под землей, в чреве горы, раздались шаркающие шаги. Они приближались по спирали, становясь: то тише, то более отчетливыми. Казалось, из самых глубин ада поднимается рассерженный дух зла.

Наверху, проснувшийся резкий ветер не смог отодрать от земли листья, разозлился, в ярости кинулся на флюгера башен, кованные в форме развевающихся узких треугольных знамен.

И тотчас же, в глубине первого яруса донжона, мерзко скрипнули ржавые дверные петли, откинулся люк, подминая под себя красную ковровую дорожку, и, в образовавшемся чёрном провале, появилась голова старого человека, щурившегося от дневного света.

Мужчина, показавшийся в кабинете, был среднего роста, худощав, с настолько правильными чертами лица, что напоминал греческую статую. Его выбеленные волосы, разметавшиеся по плечам, отдавали заметной, хоть и сильно выцветшей ржавчиной. Глаза пронзительные, жгуче-карие, – напоминали взгляд парящего орла.

Поправив на себе френч без всяких знаков отличий, человек закрыл люк погреба, вернул скомканную красную дорожку на место, и подошёл к книжной полке, приютившуюся у левой стены от дверей. На корешках гримуаров, обтянутых коричневой кожей, не было никакого тиснения. Это были не книги, а, заботливо переплетенные в тома, личные, рукописные дневники.

Пожелтевшие листья ученических тетрадей в клеточку напоминали древний пергамент, но, все же, это была именно, выцветшая от времени, бумага. Буквы сидели на жердочках, точно ноты. Они были мелковаты, но вполне разборчивы. Они мерцали, подрагивали в солнечном свете, льющимся сквозь застеклённую щель окна, словно нанесены не обычной шариковой ручкой, а магическим пером.