Краткое руководство по танцам между мирами

Петра никогда не считала себя впечатлительной или трусливой, и пару раз выпроваживала весьма подозрительных гостей, надолго зависнувших у стеллажей, где хранились книги, в которых объяснялось, как соорудить простейшую бомбу или избавиться от трупа (вероятно, эти книги не продавались в обычных книжных по вполне понятным причинам).

Да и со стариками она привыкла иметь дело.

— Я сейчас открою магазин, вы подошли как раз вовремя, — изо всех сил выдавливая из себя дружелюбие, Петра попятилась назад, пытаясь нащупать дверную ручку.

— Ты ничего не помнишь! — прошипела старуха.

— Я-я не знаю, о чём вы… — собственный голос сейчас показался Петре чужим. Старуха же подковыляла ближе, подволакивая левую ногу. Петра разглядела, что та была одета в какие-то странные, рваные чёрные лохмотья, в которых она не могла рассмотреть ни пальто, ни юбки, они словно сливались на теле старухи в единую чёрную массу, живущую какой-то своей жизнью.

Старуха упёрла палец в грудь Петры и быстро зашептала:

— Твоё детство! Какая у тебя была любимая кукла? А любимая игра? Какой дорогой ходила в школу? Чего ты боялась больше всего? Говори!

Где-то вдалеке сигналили машины, и стучал колёсами товарный поезд. Тучи сгущались, обещая промозглый осенний дождь. Всё вокруг стало тонким и ненастоящим, словно плёнка, которую можно было легко проткнуть пальцем.

— Я… Я не помню. — Эти слова вырвались с трудом, словно её горло было забито пылью.

Осознание наступило будто бы сильно позже сказанных слов. Мысли о детстве всегда стирались другими, куда более важными, приземленными, которые необходимо было обдумать в этот конкретный день и час. И сейчас она пыталась вспомнить себя изо всех сил; но в голове тупо гудел белый шум, словно плёнку с воспоминаниями уничтожили. Как будто лет до восьми её просто не существовало. Но ведь так не бывает.

— Вот-вот, я же говорила, — кончики беззубого старушечьего рта поднялись наверх, но от улыбки её лицо приняло ещё более жутковатый вид, — но ничего, ничего.

И старуха с силой вжала свой узловатый палец с длинным, как у птицы, ногтём, Петре в грудь.

— Печать почти снята! — расхохоталась старуха. — Печать снята!

Место, куда указал палец, пронзила острая, всепоглощающая боль. Петра согнулась пополам, хватая ртом воздух; а в ушах продолжали звенеть слова старухи.