Ожившие камни

Шаги отца – мягкие, но не осторожно крадущиеся, а уверенные. Шелест тонкого плаща, который может пройти сквозь кольцо с мизинца моей матери – настолько хороша материя. А это что за шелест? Мой "выходной" наряд.

- Я был в городе.

А что скрывать? От плаща так и пахнет всеми этими "купите", "не хотите ли?", "такой красивый мальчик"... Ну, и мой запах, конечно, ещё остался.

- Твой плащ порван. Клинком. Чьим?

- Вот эти двое и ещё один с ними... Только не касайся сейчас – они ещё не высохли!

- Хорошо, пусть подсохнут.

А я пока позову лохага охраны и прикажу поймать их – до того как высохнут эти головы.

Отец уходит. Касания не было – три шага до ближайшей "головы". И мягкие, уверенные, удаляющиеся шаги...

- Что значит – слепой, отец?

Он остановился.

- Почему ты не коснулся этих голов, отец?

Он повернулся.

- Тебе ведь не надо их касаться?

Он молчит. Молчит долго.

- Тебе ведь не надо их касаться? – настойчиво повторяю неудобный вопрос.

- Мне – не надо...

***

- Что он делает? Танцует?

Кажется, ноги мальчишки не касаются многократно просеянного песка гимнасия.

Так кажется потому, что окружившие его воины в полном вооружении поднимают целые тучи песка, раз за разом ухая по арене тяжёлыми эмбатами, или же падая всем весом заключенных в панцири тел наземь, не в силах успеть за движениями мальчишки, который не оставляет на песке следов... Кажется.

Царь Акрисий лишь улыбается, и только сейчас Оракул замечает, что у всех участников "танца" в руках сверкают клинки. Сверкают – значит, не деревянные.

Но, может быть...

- Они затуплены?

И в этот момент кривой меч, что сжимает в руке мальчишка, одним махом срезает верхнюю треть круглого щита в руках ближайшего к нему воина. А один из прямых, обоюдоострых клинков в руке другого бойца ловит на излёте уголок плаща "танцующего", ловит случайно, уже возвращаясь после неточного удара, но тонкая ткань, опустившись на лезвие, расходится ровным разрезом.

- Они же убьют его! – восклицает Оракул. – Или он их...

- Они не смогут.

Он не станет, - уверенно говорит Акрисий.

- Но мальчишка же не види-и-и... не знает, что делает! – сам себя оборвав на полуслове, произносит Оракул, после чего зажимает себе рот руками и виновато смотрит в глаза царю.

- Он не видит, что делает, - отчётливо произносит царь, и от его голоса даже шум схватки на песке арены, кажется, становится тише. Но только кажется – бой не стихает, и ещё один воин хлопается наземь, подняв тучу песка. Крови нет.