Негасимое пламя

Возмущённо загудела земля; из-под палой листвы рванулись вверх тонкие цепкие побеги. Желтоватые стебельки во мгновение ока стреножили кровососа, сплелись в плотную паутину, опутали яростно ревущую нежить не хуже ловчей сети. Верховский кое-как поднял левую руку; пальцы дрожали так, что он почти наверняка промахнулся бы, если бы цель не была обездвижена. От нахлынувшей боли показалось, что сознание вот-вот ускользнёт во мрак, полный пламени. Короткая огненная стрела сорвалась с пальцев и вонзилась нежити в брюхо. Плохо; лучше бы в грудь – так надёжнее…

– Ну давай теперь, туши, – ворчливо сказал дед, созерцая осыпающиеся пеплом стебельки.

– Я ж колдун, не по моей части.

– Давайте я!

Марина выскочила вперёд и деловито вскинула руки. Вот и хорошо, вот и умница… Огонь, сердито шипя, припадал к земле, неохотно таял перед методично сплетающей чары провинциальной научницей. В выгоревшей траве, не тронутая пламенем, валялась деревянная поделка, похожая на щупальце – или, вернее, на скрученный побег. Ох и дед… Вроде пень пнём, а поди ж ты – увлекается боевой ботаникой…

– Тьфу ты, пропасть, покусал, что ли?.

. Девка, подсоби, будь добра. Сам не дойдёт же.

– Дойду.

– Молчи ты… Саня…

Он понятия не имел, сколько провалялся в лихорадке. Иногда просыпался от боли, когда ему меняли повязку; Щукин руководил, Маланина исполняла. На раны смотреть было страшно: вдоль двух почерневших полос, оставленных упыриными клыками, всё распухло и загноилось. Марина упрямо мазала саднящую кожу какой-то пахучей буро-зелёной жижей, наверняка колдовского толка, а антисептиком ей служила пожертвованная дедом водка.

– К Тоньке сходи, – распоряжался дед со своей командной высоты – колченогого стула в углу комнаты. – Она по лекарствам-то мастерица, вашим, владимирским, не чета…

– А вы в город звонили?

– Звонил, чего. Пока приедут, десять раз помереть можно. Сама ж знаешь, края наши…

Время слиплось в один сплошной липкий зловонный ком. Было то больно, то тревожно, то никак – это когда удавалось урвать клочок сна без сновидений.

Помереть всё-таки не дали; в какой-то очередной день Верховский проснулся сам, без стимула вроде едкой мази на подживающей коже. Валяться в постели было и скучно, и блаженно-приятно; досугу слегка мешал дед, то и дело заглядывавший проведать постояльца, да ещё Марина, неизменно являвшаяся со своей стоянки сменить повязку хворому надзорщику. Потом, видимо, истек срок командировки, потому что ожил мобильный, заброшенный за ненадобностью в тумбочку.