Вольфлинг Г. Э. Т. "Замок, рожденный завтра". Том второй. Истина где-то в замке

И даже желание появления новой магической двери покинуло меня. Я стал превращаться в обычного юношу, переживающего этап припозднившегося взросления.

И вот когда я перестал повсюду успевать, почувствовав усталость и неизбежное грядущее падение, как освобождение от наваждения, случилась беседа с матерью Воронцовой.

Вот тогда мне и раскрыли глаза на внутреннюю драму Веры. У нее было слабое сердце, и любая физическая нагрузка могла закончиться трагически. Она не могла бегать или плавать. Ей нельзя было заниматься любовью, потому что её сердце в любой миг могло остановиться.

Родители тряслись над дочерью, точно она была оранжерейным цветком. Её пытались один раз выдать замуж за парня, которого Вера выбрала сама, с условием, что они будут жить как брат и сестра.

Матери это нужно было, чтобы заткнуть рот сплетницам и остановить пересуды.

Зачем это нужно было Вере, я так до конца и не понял.

Дело, конечно же, закончилось тем, что муж напился и попытался выполнить свой супружеский долг, был на этом пойман и выгнан из семьи.

Мне предлагалась попытка стать мужем «номер два».

Это было настоящим крахом! Дело даже не в том, что так жить – только мучиться, ведь любовницу я бы себе нашёл, но проблема была в том, что за меня опять собирались всё решить, встроив меня, точно винтик, в некий безумный часовой механизм. Я не мог согласиться уже с тем, что мне просто диктовали условия, даже не сама Воронцова, а её родители.

Фиктивный брак – уже сама мысль об этом приводила меня в ярость! А раз мне это предлагали, значит, в моем поведении просматривалась слабина.

Это тоже было обидно.

Я обещал подумать.

Вера в тот вечер, видимо догадавшись об инициативе матери, впервые за время нашего знакомства, села за рояль.

Музыка отчаяния и тоски лилась из-под её тонких белых пальцев. Теперь я начал понимать тот романтический флер фатума, что овевал девушку всё это время. Она была заколдованной принцессой. И она не уснёт, а умрёт, случись ей уколоться об иголку или веретено.

Я был для неё, как все мужчины – ёжиком, разговаривающим кактусом, злобным Печориным. Она хотела выпорхнуть из решётки родительской опеки, но боялась быть сожранной в тот же момент. Смерть не ходила за ней по пятам. Она терпеливо ожидала её в гостиной. Всё время.

Я подпирал стенку, чувствуя себя самым несчастным поэтом, вынырнувшим из прошлого, чтобы вот так опростоволоситься, оказаться загнанным в угол предрассудками и собственными чувствами.