Вольфлинг Г. Э. Т. "Замок, рожденный завтра". Том второй. Истина где-то в замке

Это уникальное правило: творческая личность просто не в состоянии вызубрить мой предмет.

– Наверное, вы правы. – согласился я.

– Да, ты не исключение. Ты не сдашь экзамен комиссии. – констатировала женщина. – На этом твоё обучение и закончится.

– Ну что ж… – а что я ещё мог сказать? – значит, судьба.

– Почему вы все – такие дураки? – вздохнула учительница. – Давай сюда зачетку.

Я растерялся.

– Ну, чего глазами лупаешь? Это ведь я не тебе «трояк» ставлю, а защищаю своё собственное имя. Вот не зачту экзамен, и тут же скажут, что я намеренно «завалила» талант.

И вот зачем мне такая слава? На меня потом вся кафедра литературы будет коситься и припоминать, что я их фаворита вышвырнула. А то, что этот балбес ни черта не знает – это вообще никого волновать не будет.

Такого поворота событий я никак не ожидал.

– А ты как думал? За тебя уже все попросить успели.

Преподавательница вписала оценку в зачетку и в реестр, и сказала:

– А теперь иди с глаз моих! И помни: если ты в течение этого месяца не прекратишь валять дурака, то на тебя все ополчатся.

И никое заступничество больше не спасёт. На занятиях я буду пристрастна. Уж постарайся взять себя в руки и готовиться. Стихи, это, может быть, и хорошо, но они тебя не прокормят.

– Я не подведу. – сказал я.

– Что-то не сильно я верю этой наглой морде с физиономией поэта. – махнула рукой учительница. – Шуруй отсюда, пока не передумала!

Я пулей вылетел из аудитории.

А, может быть, никакие двери передо мной и не захлопывались?

Похоже, я просто заигрался.

9

Профессор Преображенский верил в прогресс. Но иногда, оставшись один, ученый, закрывшись, спрятавшись от внешнего мира за стенами своего дома, с удовольствием, как художественную литературу, читал фундаментальные труды истинных мракобесов и безумных отщепенцев. В книгах непризнанных коллег даже не горела, а именно пылала фанатичная уверенность в собственной правоте.

Георгия Яковлевича всегда поражало в людях непоколебимое, железно-бетонное чувство, что весь мир может заблуждаться, но сам, отвергнутый обществом и наукой деятель, – непогрешим и непременно находится на стороне истины.

Проведя жизнь среди формул, Георгий Яковлевич, ощущал, что Пифагор был, в сущности, прав: у каждого числа были свои цвет, запах, масса. А ещё: сложение и вычитание – это не простейшие абстрактные математические действия, а именно операции, на которые, несомненно, влияет личность человека, ведущего подсчеты.