Сказки Перехода

Мне нужно кое-с-чем поработать. А потом – пройти сквозь этот город.

–Ну так проходи. Не сквозь, а мимо. И строго по «пятнашкам», – неуклюже шучу я.

– Ты понимаешь, о чем я. Доделать то, что не получилось в предыдущей фазе Безвременья.

–Ага. Ну-ну. У нас четверых не вышло, а у тебя одной вдруг все возьмет и сработает! Самоуверенности у тебя, моя дорогая… Нет уж, в одиночку я тебе работать не позволю, пока я тебе – Старший. Да и что еще можно сделать, кроме как завести Часы, как в прошлый раз?

–А что если я узнала о Низинах что-то новенькое? Чего мы тогда не то что не учли – в упор не разглядели? – глаза Ри блестят, на щеке играет ямочка: – Заметил один Миклош, но ты же его на смех поднял, и он больше никогда об этом не заговаривал.

Ты умеешь убеждать. Даже его. И – Сон, где он, что с ним? Я была возле его дома… возле того, что там сейчас, – Ри передернуло. – Будь Миклош хоть самим главой Двадцатки, он нипочем бы не позволил сотворить такое со своей «пятнашкой». С ним все в порядке? Ну не молчи ты…

– Миклош…, – это имя отдает горечью у меня на губах.

– Все нехорошо… очень нехорошо, Младшая.

Ри бледнеет так, что мне становится страшно за неё.

Но – лучше об этом не говорить вслух. Особенно если вслух и не нужно.

И мы опять шагаем в лес переплетающихся мелодий.

3.

…Миклош. Я немного знал его и раньше, в юности, до всех событий прошлой безвременной эпохи. Он был на несколько лет старше. И, как и я, из преподавательской династии. Только я был обречен рассекречивать и переводить старинные манускрипты в библиотеках Ордена, как и мой отец.

А Миклошевой участью были лабораторные эксперименты. Но ненавидел он это так, словно бы опыты проводились не им, а – над ним. И в итоге бросил все и всех и ушел. Устроился сотрудником в какую-то газетенку. Только бы не идти по стопам своих деда и отца – маститых ученых, известнейших биохимиков Низинного края.

Мы иногда сталкивались с ним и потом – на студенческих вечеринках, куда его звали по старой памяти прежние однокурсники.

Мы даже не приятельствовали… но было в нём что-то такое, что заставляло – вслушиваться в то, чем он звучит.

Сутулый, патлатый, долговязый, похожий на печальную крючконосую птицу. Встрепанный, бьющийся когтями и крыльями о прутья клетки, яростно клекочущий вслух свои язвительные стихи. Угасший, поникший до земли, готовый тенью подранка стелиться под ноги тех, на кого только что набрасывался. Его считали тем еще сумасбродом. Родные его стыдились.