Сказки Перехода

А Орден, вооружившись научными выкладками из работ старших Островежских, объявил Управе решительный бойкот – до тех пор, пока приказ о строительстве завода и поселка не будет отменен.

Было совершенно ясно, что управленцы этого Миклошу не простят.

Он нервничал. Его уже не раскачивало из лютого раздражения в бешеную веселость; его – крутило «солнышком», и все фазы миклошева нрава были явлены одновременно, и все они доставались – мне: он на время поселился у меня – из соображений конспирации, как он сам говорил.

Но я подозреваю, что он просто боялся оставаться со всем этим один на один. Он азартно ожидал ареста каждую минуту, сыпал стихами и анекдотами, много пил. Он был навеселе и в тот день, когда мне позвонили, и бесцветный голос попросил к телефону – его, Миклоша Островежского, репортера «Низинных вестей».

Через час за ним, тихим, протрезвевшим, бледным до прозрачности, приехал автомобиль из Управы. Миклош неловко обхватил меня за плечи , встряхнул, прощаясь.

Сказал что-то патетическое, лихое… но в нём звенел – страх, и прощание вышло жалким.

Я долго размышлял потом о природе этого его страха. Вряд ли Миклош боялся ареста, тюрьмы, преследований. Ему ли, прошедшему сквозь самое дно Низин, было опасаться тяжелых условий. Даже смерть его не пугала, а, пожалуй, влекла, – его пугала лишь бессмысленность смерти «ни за грош». Нет, тут было что-то другое. Накрепко завязанное на всей сути его, миклошевой, жизни .

И почему-то на его – с самого детства еще! - ненависти к снисходительному смеху…

…Возвратился он – вечером. Неверными шагами поднялся на мой второй этаж. Дрожащими пальцами открыл дверь, тенью проскользнул в кухню и залпом осушил кувшин с водой.

Я ни о чем не спрашивал. От него так явственно звучало произошедшей катастрофой, что мне оставалось только ждать, когда она – вырвется наружу : яростью, проклятиями, разгромом – или даже приступом «паутинки».

Я был готов ко всему.

– Сон, дружище…, – он поднял на меня совершенно безумный взгляд. – Меня наградили орденом за заслуги перед городом. И приняли в Совет двадцати , – и он беззвучно расхохотался. По лицу его текли слезы.

…Это оказалось правдой.

Со следующего дня все изменилось молниеносно – и бесповоротно. Миклоша, словно электрическую лампочку из гнезда, вывернули из всего того, что составляло его прежнюю жизнь.