Ведьмин внук

— Тёть Нин, успокойтесь, — просит отец, тогда как Артём скашивает взгляд в сторону коридора. Антон стул вынес и даже сидит на нём, правда у самых дверей и послушно молчит, хмуро и как-то задумчиво вслушиваясь.

«Теперь он не только меня сумасшедшим сочтёт, но и всю семью... Хотя... Он же поверил про Гордея...»

— Да что успокаивать-то? Дура, она и есть дура, — старушка кривит тонкие морщинистые губы и снова опускается на стул, но на этот раз тяжело, будто из неё все силы выкачали. — Почуяла я в нём силу сразу, но думала, ошиблась.

От тебя и самого всегда это ощущалось, но это близость Тамарки на тебе сказывалась, а тут получается... Руку дай.

Артём колеблется, но, получив от отца кивок, всё-таки неуверенно протягивает свободную от бинтов ладонь. Старушка какое-то время неодобрительно смотрит на покрытую ожогами кожу, прежде чем прикоснуться.

— Маленько посиди смирно, — просит она, обнимая сухими морщинистыми руками с узловатыми пальцами его ладонь и прикрывая глаза.

Тонкие губы шевелятся, но с них так и не срывается ни звука, лишь лёгкое покалывание пробегает по коже там, где они касаются друг друга, и поселившаяся внутри вибрация становится ощутимей.

— Дура и есть дура, — повторяет старушка, вновь открывая глаза и наконец-то отстраняясь. — Сила есть сила, ей плевать какого ты пола, главное предрасположенность. Либо она есть, либо преемницу нужно долго готовить к приёму. Она же втемяшила себе... И множество лет подготавливала почву, а Анютка в итоге сбежала, и дочь свою спрятала.

Артём, внутренне вздрогнув, переплетает руки на груди. Теперь он понимает, почему бабка так усердно требовала «Позвать Анечку».

— За что она меня так ненавидела? — решается спросить Артём, хотя и так понимает за что, за то, что он не девочка. Бабка всегда прекрасно давала это понять.

— Да не только тебя, — со вздохом отзывается старушка. — Она мужа своего ненавидела настолько, что в могилу свела.

Вот теперь Артём вздрагивает уже вполне реально, как и прислонившийся плечом к стене отец.

Опустившуюся на кухню тишину можно хоть ножом резать, настолько она становится плотной. Артёму на мгновение даже дышать тяжело становится, и он шумно сглатывает, пытаясь протолкнуть вставший в горле ком.

— Не люб ей был он, не люб. Но родители настояли. В девках и так засиделись мы обе, а им куда мы нужны? Никуда. Девки — отрезанный ломоть, в чужие семьи должны идти. Вот нас и отправили. Живите, как хотите. Я-то смирилась, — старушка коротко усмехнулась.