Ведьмин внук

Здесь пахнет иначе, чем на лестнице: гораздо сильнее чувствуется хлорка, а какой-то антисептик оседает неприятным привкусом на языке, смешиваясь с тонкой ноткой горьких лекарств. Потерев лапой мордочку и привыкнув, он снова продолжает путь.

Тускло освещённый коридор полон дверей и к каждой приходится принюхиваться, выискивать единственный нужный запах.

В носу свербит от вездесущего запаха хлорки и ему приходится прикрыть тот лапой, чтобы не чихнуть.

Сестринский пост пуст и он минует самый ярко освещённый и опасный участок с непоколебимым спокойствием и гордо задранным хвостом, будто победитель.

Каким он себя и чувствует, ощущая где-то внутри лёгкий отзвук удовлетворения. И немного голода. Последний заставляет его ускориться, вновь возвращаясь к запахам.

— Да, а я сказала ему... — слышится из-за чуть приоткрытой двери и он притормаживает, прежде чем одним скачком преодолеть разрезавший пол яркий луч света.

Его совершенно не волнует, кому и что сказала медсестра.

Нужную дверь он едва не пропускает.

Хлорка замыла все следы, и от нужного запаха остался лишь едва ощутимый шлейф.

Он просачивается сквозь щель, как уже делал до этого, и проходит вглубь небольшой, всего на одного человека, палаты. Здесь мрак разгоняется лишь далёким фонарём на улице. Но ему хватает и этого.

Кровать у стены, стол рядом с окном и диванчик, на котором спит посетитель.

«Посетительница» — поправляет он себя и, убедившись, что та действительно спит, оборачивается, обращая своё внимание на кровать.

Человек на ней тоже спит, убаюканный обезболивающим, чьё действие постепенно сходит на нет.

Облизнувшись в предвкушении, он метко запрыгивает на укрывшее человека одеяло, подбираясь ещё ближе.

Снова облизнувшись, он перебирает передними лапами на месте, когтя застиранную ткань. Боль понемногу просачивается через брешь в утрачивающем свою власть обезболивающем. Он подступает ещё на шаг и чем ближе к лицу подходит, тем больше становится боли.

Спокойное дыхание человека меняется, между бровями пробегает морщинка, а сухие обветренные губы искажаются в болезненной гримасе.

«Ещё, — он пьёт из ручейка боли, что становится всё полноводней, и голод постепенно притупляется. — Ещё!»

Человек открывает глаза, когда он ставит лапы на сковавший повреждённую руку гипс и приподнимается. Затуманенный взгляд человека не сразу обретает ясность, а когда сонливость спадает... в глазах появляется страх.