Ведьмин внук

» — успокаивает себя Артём, быстрым шагом возвращаясь к себе в комнату и прикрывая дверь.

Кровать так и манит снова прилечь: положить голову на подушку и укутаться одеялом, уснуть на те несколько часов, что остались до официальной побудки в школу. Только руки всё ещё саднит, и Артём явственно ощущает маленькие чувствительные пузырики на коже. Будто он обжёгся.

Постели Артём сдаётся минут через десять. В комнате прохладно и, начав подмерзать, он ныряет под одеяло. Сну начинает сдаваться чуть позже. Потяжелевшие веки постепенно закрываются, ломая всякое сопротивление.

Сон, кажется, приходит следом: тёмный, тягучий, он ловит будто трясина, из которой невозможно выбраться.

Артём качается на его волнах, не вполне понимая, где находится: уже там или ещё здесь. Глаза не желают открываться, но вполне отчётливо ощущается вес одеяла и чуть сбившаяся простыня. Замирают все звуки, даже пойманное моментом сердце, кажется, притихает в груди, а потом приходит запах: влажный, немного прохладный, но прохлада эта не свежая, чуть подкисшая, землистая, будто вокруг не успевающая просохнуть земля.

Шепотки появляются следом. Тихое бормотание, что невозможно разобрать, будто где-то вдалеке работает радио или телевизор. Шаркающие шаги...

На мгновение Артёму кажется, что он слышит злое мяуканье и шорох царапаемой двери, но этот звук быстро затихает, будто обрывается.

Неприятная, тяжёлая и какая-то неживая тишина забивает уши, а следом что-то касается груди. Маленькое, узкое, оно будто паук расставляет свои лапки, впиваясь в грудную клетку, давит на рёбра и сердце запоздало трепыхается, ускоряя свой бег.

Его отзвук током крови шумит в ушах, разбавляя густую тишину.

Дыхание сбивается следом. Как только Артём понимает — он не может пошевелиться. Попытка поднять руку, стряхнуть это холодное нечто, что прессом давит на грудину, ни к чему не приводит. Даже пальцем не удаётся пошевелить.

— Негодный мальчишка.

Шёпот ввинчивается в уши, сообщая — Артём здесь больше не один.

— Говорила я ей, — продолжает шёпот и на грудину давит сильнее, так что сильнее сбивается дыхание и кашель застревает в горле.

Паучьи лапки впиваются в кожу, будто пытаются добраться до сердца. — Говорила, что надо ещё одного рожать. Дочку. А она на тебе остановилась. Не послушала...

Едва ощутимым ветерком прохлада касается лица и что-то сдвигает, словно пальцами, отросшую челку. На лоб, будто рука ложится: холодная, чуть влажная и голову простреливает болью, а следом за ней приходит слабость.