Журавлиха кисти Юкинобу

И правда, когда последним штрихом мастерица закончила глаза птицы, придав им злую веселость, ее человеческое тело ослабело. Юкинобу рисовала всю ночь, и утро застало ее лежащей без чувств с улыбкой на губах. Во сне Юкинобу продолжала рисовать птиц, которые, как казалось сейчас Эшин, становились птицами настоящими где-то в водах и небесах Амагасаки. Юкинобу правда была из клана Чистых Равнин, в старинных рукописях известных как равнины божественные, а творческая жилка Юкинобу всегда была долгожданной для божественных сил.

Еще Эшин помнила, что Юкинобу любила писать. Ее почерк был особенным, переходящим со спокойных черт в черты неистовые, но не лишенные изящества. Некоторые строки были похожи на покрытые цветами лозы, некоторые знаки — на летящих птиц. Юкинобу аккуратно записывала, что думает о своих картинах. Она говорила со своими птицами, цветами, буддами и героинями, и, как всегда бывает с дневниками, втайне хотела, чтобы кто-нибудь прочел эти строки и понял ее картины. Увы, после смерти Юкинобу кто-то бросил записи в костер, сочтя хламом или просто завидуя таланту родственницы.

Смысл остался только в картинах, но иногда линии рисунка проигрывают линиям строк.

Но вернемся к Камии. Он сидел напротив свитка и пил дорогой бренди. В его масляных глазах не сквозило ни одной возвышенной мысли. Камии было немного приятно от разглядывания пейзажа картины – кого не успокаивает вид цветущей сакуры и красивые цвета журавлиного оперения? Но дальше господин Камия сдвинуться не мог. Он украл картину, чтобы насладиться своей властью.

Для него картина – всего лишь невольница, ценность которой выше оттого, что он украл возможность смотреть на нее у других людей. Еще немного ценности добавляло то, что этот свиток принадлежал временам стародавним, что сделало его баснословно дорогим среди антикваров. Куда больше удовольствия запульсировало в мозгу преступника, когда он вспомнил, что картина нарисована женщиной. Его взгляд мечтательно затуманился. В свитке он видел саму Юкинобу. Камия словно похитил женщину, заломил ей руки, выбил из них кисть, сделал пташкой в своей башне… Ой-ей, да он уже добрался до мысли, что равен китайскому тирану Цао Цао! Тому самому, что построил Башню Бронзового Воробья, чтобы сажать туда захваченных в войнах чужих жен. Для Эшин, боготворившей создательницу, эти мысли Камии были сродни осквернению.

Ночью Эшин слетела с картины. За каждым пером ее тянулся огненный след, но на тело спящего Камии журавлиха села ледяным призраком.