Проклятый Причал

На лестнице послышалась возня, вспыхнула суматоха, и на песок ступила та, чьё появление казалось просто невозможным. Матушка! Кевин открыл рот от удивления, хотел было вскочить и возмутиться, крикнуть: «Что ты тут делаешь?!», но не смог не только слова сказать, а даже пошевелиться. Плечи опустились, ноги занемели, и ему оставалось просто наблюдать, как мама, стараясь держаться уверенно и невозмутимо, направляется к нему.

— Кевин, — шёпотом начала она, — почему ты здесь? Я же просила не подходить к ней, просила не ходить, почему ты не послушал? Не будет от неё ничего хорошего, только беды.

Он не нашёл что ответить, лишь поднялся, сделал пару шагов, обнял. Почувствовал, как матушка беззвучно вздрагивает, глотая слезы. Понадеялся, что присутствующим хватит совести не пялиться на них, а затем плюнул на все последующие слухи и сплетни и, закрыв глаза, простоял, кажется, целую вечность. Они оба успокоились, согрелись теплом друг друга, и когда вернулись в реальность, то на душе стало легче. Давно не испытывая такого единения, сели рядом, потеснив какую–то старушку, и просто молчали.

— Ты не рассказывала про отца, — сказал Стайнфелд, глядя на тени, вырывающиеся из-под сводов пещеры, — про его предсказание.

— Да что тут было рассказывать, — пожала плечами матушка, всматриваясь в поблёскивающий песок. — Наслала она на него беду, предсказала смерть на войне, а он, дурак, не поверил, всё твердил про тебя, про твоё будущее.

— И что же в нём такого было? Что мне предсказали? — недоверчиво спросил он.

Никто из родных никогда не упоминал о пророчестве, и если бы не вот эта беседа, в старом, как мир, месте, то инспектор, уже успевший повидать всякого, ни за что бы не поверил, сославшись, что всё выдумки, что мама нарочно придумывает историю, дабы научить уму разуму.

— Ничего! — проревела она и тут же взяла себя в руки. — Ты сам творишь свою судьбу, не вздумай слушать её.

— Мам, перестань, — он устало вздохнул, взял её ладонь, крепко сжал.

— Я же о тебе беспокоюсь, отца не уберегла, хоть тебя спасу, — говорить она пусть и пыталась шёпотом, но получалось не всегда, и по колодцу эхом разносились её слова, находя поддержку во взглядах собравшихся.

— Пойдём.

— Тебе не уберечь меня от работы, — грустно улыбнулся Стайнфелд. — А сейчас я на службе. И потом, ты всегда говорила, что я на него не похож, что более упёртый и… Всё будет хорошо, я её лишь сопровождаю. Мы не разговариваем.

— Да знаю я, думаешь, не думала об этом, о твоей работе.