Рождение бурной реки

Она бросила разъярённый взгляд на виновника пожара. Границы размылись, в глазах помутнело. Солнечное сплетение как будто пробил камень и стало светло. Слишком светло и громко. Марина открыла глаза и непонимающе огляделась. Полосатка рядом лениво махала хвостом. Комнату заливал солнечный свет. В дверь стучали.

- Марина! – глухо взывал отец.

- Я скоро, - ответила девушка раздражённо.

- Ты проспала ритуал рассвета. Ещё немного – и проспишь обед.

- Да встаю!!

Она резко села и голова закружилась. Девушка сжала её ладонями, пытаясь остановить бешеный хоровод.

Так тошнило лишь однажды, когда в четырнадцать она встречала рассвет с другими подростками деревни. Они раздобыли бутылку креплённого вина, но пить решились только двое: она и сын приезжего мага. Тогда Марина очень хорошо усвоила, что бутылки на двоих слишком много.

- Твою же!..

Глаза девушки распахнулись. Игнорируя тошноту и головную боль, едва держа равновесие, она подскочила к столу. И облегчённо выдохнула. Огонь подпалил лишь некоторые листы. Но… как? Не мог же он просто передумать и перестать гореть.

- Что произошло? – спросила Марина Полосатку, будто та могла ответить.

И… взгляд лёг на бумагу в центре. Она была мелко исписана ровным почерком. Её, Марины, ровным и аккуратным почерком. Таким, каким она не писала с тех пор, как решила пожертвовать ради некромантии сном. Было только одно «но». Впрочем, Марине было всё равно, что она не помнит, как писала это. Она нашла то, что искала. Поняла, чего жаждет, куда ведёт путь. Она читала и перечитывала казавшийся таким простым ответ.

- Марина! – снова раздался грозный голос отца. – Сколько ты ещё собралась сидеть в комнате?

- Отстань от меня! - вспылила девушка и осела, поражённая громкостью своего разъяренного голоса.

По ту сторону двери наступила тишина, а спустя секунду послышались удаляющиеся шаги. Когда шаги стихли, Марина прижала лист бумаги к груди, где бешено колотилось сердце. Она наскоро приняла душ, даже в ванной не расставшись с сокровенным знанием: она завернула бумагу в одежду, которую сняла.

Наскоро переодевшись, она вылетела из дома мимо возмущённого отца и ворвалась в дом ведуньи. Она тяжело дышала, голова горела изнутри, измученные бегом лёгкие сопротивлялись каждому вдоху. Ведунья медленно поднялась, откладывая кусочек хлеба, что жевала. Она настороженно смотрела на Марину.

- Я хочу быть жрицей, - благоговейно проговорила та.

- Жрицей… чего? – запнулась ведунья.

- Жрицей в храме магии смерти.

Ведунья села обратно.