Из меди и перьев

В сердцах она поставила кувшин на место, расплескав молоко по дереву. Она ему не расскажет, нет, но хоть на миг можно все же перестать плести вокруг него свои чары, а то это уже и вправду смешно.

– Ты же не любил ее никогда, – ее голос был вкрадчивым, но в нем таилась прохлада. – Не любил. Ты говорил, будто не знаешь любви никакой. Будто все это нелепые байки.

Эберт посмотрел на нее. Посмотрел пристально, будто в первый раз. Потянулся к ней и поцеловал ее в холодные тонкие губы. Прикосновение было слабое и сухое, довольно долгое.

Он отпрянул и посмотрел на нее все тем же отчаянным безжизненным взглядом.

– Ты права, я не знаю любви, – сухо ответил он. – Я вновь поцеловал красивую девушку, в чьих волосах запутался лучик луны, что сидит передо мной сама, точно сказка иль песня. Сама, точно сотканная из лунного света и небылиц. Я поцеловал такую сейчас – и ничего, Кая-Марта. А Сольвег. Моя Сольвег… Хоть над сердцем моим ты не властна, Кая, и за это я тебе благодарен. Ты не забрала всего без остатка. Хоть немного, хоть на долю мгновения – я все еще тот же.

И не будет твоей власти над душой моей, уж прости меня, добрый друг. Я зову тебя другом, да, потому что в моем несчастье мое же прозренье, чудная чужачка. Ты сделала меня самым несчастным на этой земле какой-то злой волей. Но доброе слово твое меня подкрепляет. Я и не знаю, кто ты, не знаю, зачем вошла в мою жизнь. Но знаю, что нарушу все законы вселенной, тебя не прогнав. И если у одра моей смертной постели будешь стоят ты с обнаженным мечом, то что ж, могло быть и хуже. Но мысли о Сольвег тебе не отдам.

– Пусто твое сердце, – она устала с ним спорить. Не так она представляла себе их тихую встречу. Куда подевалось ее уменье плести песни, как полотно, плести сказки, как паутину. Она смотрела на полуживого рыцаря и не понимала, где дала маху. Это был бунт, наивный, бессмысленный, потому что знала она, не вырваться ему на свободу, без ведома ее. Да он, казалось, и не хотел. Хотел лишь оставить тот кусочек себя, чтоб со здравым рассудком уйти в мягкую темноту навсегда.

Зачем ему это. – Не знаю, зачем целовал ты меня. В сердце твоем, как в холодных пустых и заброшенных залах. Там нет меня. Там нет твоей Сольвег. И не было никогда. Никого там нет.

– Она не в сердце, – возразил ей Эберт. Его губ, на удивление, коснулась улыбка. – Она здесь, – он коснулся своей головы, постучал по лбу пальцем. – Она теперь всегда в моих мыслях. По всей моей крови течет. С того самого дня, как меня предала.