Из меди и перьев

– Разве она не хотела любви, как все вы, безумные женщины?

– Попасть из одного плена в другой кому же захочется. Да и о какой любви, Эберт Гальва, идет речь, когда заходит в покои к ней незнакомец. Короли предлагают лишь руку и полкоролевства в придачу. Сердце княжны остается при ней.

Кая говорила, а сердцем чувствовала, что раз за разом открывается в ней смутная правда. И о Сольвег, и обо всем. Она пожала худыми плечами и продолжила говорить. Сирин – птица вещая, и если душа нашептывает ей что-то, то отчего бы не верить.

– И она не ждет рыцаря? – вымолвил Эберт.

– Она ждет не рыцаря и не королевича, друг мой. А того, кто взял бы ее за руку и повел прочь из замка. Кто показал бы ей наконец-то рассвет, что в мире есть и солнце, и омут заката.

Эберт горько усмехнулся. Тонких губ коснулась кривая улыбка.

– Этого княжна не увидит. Разве что в твоих глупых сказках. Да и мне не найти себе королевну. Я и не рыцарь вовсе, так, лишь насмешка.

– Я говорила тебе. Все в этом мире лишь горечь с обманом. Ты хотел увидеть несчастье.

Что ж, теперь ты увидел. Зачем тебе горькие мысли о прошлом, уйди от него. Пусть это все унесется с вихрем осенним. И старый друг, и брат, и родные. Дела и заботы, и Сольвег твоя…

Но рыцарь молчал.

Он должен забыть ее, должен. Иначе махом развеются все ее чары.

– Она никогда не была твоей и не будет, ты знаешь об этом. И любить ты не можешь. Пускай же это делают все остальные. Но только не ты.

– Не я, – послушно повторил Эберт, точно игрушка в руках у ребенка. Он смотрел на нее, а в серых глазах была лишь усталость.

Еще пару месяцев и вскоре его найдут мертвым в постели. От сердца и так уже мало осталось. Его сердце теперь, точно яблоко, изъеденное червями да мошками, до сердцевины уже подгнившее. И в том ее вина. Она не оставит его, не оставит до смерти, которой и будет причиной.

– Говорил же Совет, не доверять Горным домам, – с грустной улыбкой проговорил Эберт, подставляя лицо холодному ночному ветру и стараясь дышать полной грудью. – И я был прав.

Я зову тебя другом, но знаю, что от тебя я гибель приму. Вот видишь, – улыбка его была тихой и доброй, словно он монах, обреченный на смерть. – Ты меня даже не поправляешь, моя Кая-Марта. Не убеждаешь в обратном.

Кая молчала, перебирала тонкими пальцами бахрому на дорогом покрывале. Какое счастье, думала она. Какое счастье, что сердце свое она отдала не ему. Иначе что бы ей оставалось – самой усыпить прекрасного рыцаря, растравить ему душу да и умереть вместе с ним.