Из меди и перьев

Он все проводил пальцами по линиям ее ладони, точно были они дорогами и реками на старой, всеми забытой карте.

– Расскажи мне, – наконец проговорил он; его голова снова покоилась на мягких подушках. – Расскажи мне опять.

Она знала, что покой он чувствует только в ее песнях и сказках. Когда забывались все мысли, и он плыл, точно по сон-реке в неизвестность. Для того она и пришла сюда. Она вздохнула провела рукой по белоснежным косам, откинула пряди назад. Перед глазами стояла последняя нарисованная чернилами картинка на желтой и плотной бумаге.

С чуть-чуть стершейся синей краской, с золотой тушью по острым краям. «Она живая, – сказал он. – Она настоящая, с болью и грустью. О такой ты мне не расскажешь.»

– Знаешь ли, добрый сир рыцарь, – начала она тихо, и голос ее плыл, точно мед. Она протянула руку, коснулась его темных волос. – Много лет назад жила княжна-королевна в каменном замке. И замок был ладен и крепок, и стража стояла всегда на часах, да только ее не пускала. Были кудри ее чернее черного дерева, а кожа бела и бледна, как снег на рассвете, и так же сияла.

Прошли годы в ее заточении, а она так и не видела воли. Любой, кто отважится сесть на коня и проехать сотню дорог, неминуемо смерть находил в этом замке, часовые не спали, алебарды их были остры. Годы уходят и стражи дряхлеют, серой пылью рассыпаются кости их на дороге. А княжна не стареет и время не ведомо ей, только шлейф за нею все тянется, подметает ступени на лестницах да слышится плач на закате. Не сделала она ни шагу из крепости, осталась одна, хотя стражи ее давно вечным сном уж уснули.

Эберт вздохнул и прикрыл глаза. Ее слова окутывали его будто пухом и паутинкой тончайшей. А он все слушал и слушал.

– «И время тянулось за ней, точно шлейф королевы», – пробормотал он, не раскрывая глаз.

– Откуда ты знаешь? – тихо спросила Кая.

Он разомкнул сухие губы.

– Тогда… Еще в прошлой жизни, когда я был неразумным ребенком. Это была моя любимая сказка. Из книжки матери. Отец сжег тогда ее в камине, но я еще помню.

Была и королевна, и рыцарь. «И ехал рыцарь не день и не два, и звезды вели его ночью.» Скажи, отчего рыдала княжна?

Кая задумалась. А отчего могла бы плакать Сольвег Альбре. Что приносило ей горе ночами? Ведь она и была княжной в ее сказке. Да только Кая сама не знала, в чем суть. Слова лишь текли и текли, срывались с губ тяжелыми, точно медовыми каплями.

– Наверно, хотела свободы, мой друг, – невнятно сказала она. – А ей предлагали лишь рыцарей, ей незнакомых.