Из меди и перьев

На лице Сигура промелькнула настороженность, подозрение, точно железная холодная маска, начало наползать с подбородка и выше. Он встал.

– Неужели, – тихо спросил он, так тихо. – Палатка Магрит далеко, как же мы слышим отсюда?

– Может, она вышла пройтись, – язык еле ворочался у нее во рту и не слушался. – Может, он плачет и не может заснуть. Может, он голоден, а у нее нет молока – откуда мне знать, Сигур, я не знаю, как обращаться с младенцами!

Детский плач становился все громче. Она невольно прикрыла глаза рукой. Та дрожала, была ледяной.

Тонкими пальцами хотелось зажать уши, чтобы ничего не услышать. Да только Сигур все равно его слышит, все едино.

Горец медленным шагом подошел к ширме. Кая стояла перед ним, не сделав ни шагу в сторону.

– Женщина, отойди. Я сказал, дай мне пройти, не мешайся.

– Тебе это не нужно, – говорить было тяжело, будто слова камнями и тяжелым грузом падали с губ. – Помнишь, что ты мне сказал? Ты попросил прощения, ты хотел мира меж нами. Сигур, ты говорил мне, что однажды я была в твоем сердце и что даже из мыслей своих меня ты не выкинул.

Так вот… – она коснулась холодными пальцами его руки и поднесла к груди. – Сделай еще один шаг – и мира меж нами не будет уже никогда. И даже не потому, что это я тебя не прощу.

В глазах ее была такая тоска, что в пору топить в ней фрегаты да корабли. Рука Сигура была горячая, как и всегда. Она вспоминала, как он прежде, будто уже в другой жизни, грел ее озябшие пальцы в своих широких ладонях, как царил между ними лишь ее смех да его сладко-горькая досада, которую так просто развеять ярким утром да добрым словом.

Вот здесь сейчас все и кончится, думалось ей. Она снизу заглядывала в глаза ему, надеясь увидеть в них понимание, но они не дарили ей ничего кроме настороженности и холода.

– Отойди, – проговорил он одними губами и с легкостью оттолкнул ее в сторону. Еще один шаг и он отодвинул ширму. Та жалостно скрипнула. Кая отпустила его руку и прижала ее ко рту, желая сдержать то ли собственный плач, то ли крик. Ребенок Ланса с этой девчонкой Одеттой лежал все так же на своих вышитых пеленках, но теперь он почти выбрался из них, дрыгал крошечными ножками, а лицо исказилось плачем.

Сигур так и застыл, а Кая на долю секунды захотела броситься между ними и прижать ребенка к груди, точно своего. Будто не дитя хотела она укрыть от его взгляда, а себя саму и свои деяния. Она протиснулась вновь между ними, села на постель, на которой лежал ребенок, с бессмысленным вызовом подняла лицо к Сигуру.