Из меди и перьев

Он молчал, будто растерял все слова, будто ни что не могло прийти на его едкий холодный ум.

– Я уйду, – проговорил он, не отодвигаясь и глядя ей прямо в глаза. – Я не верю, что ты всерьез. Ты глупая девчонка, Сольвег, и идти тебе некуда. Ты приползешь обратно ко мне. Непременно приползешь. А самое ужасное, что ты знаешь, – он нервно сглотнул, – что я всегда приму тебя обратно с любовью.

Сольвег хрипло прошипела.

– Ненавижу твою любовь.

– Ненавижу тебя саму, – спокойно отозвался Магнус. – Ненавижу твое пустое гнилое сердце, но возблагодарю небеса, когда ты вернешься ко мне.

Мы связаны. Сольвег, я уже говорил. Между нами нет нежности, но я в твоем сердце, как сорные травы прорастают сквозь тело, так и меня ты не выбросишь прочь и вернешься.

Сольвег нервно кусала губу, почти чувствовала капельку выступившей крови. Магнус низко поклонился ей, подхватил свой плащ со стула и вышел. Еще мгновение – и она бросилась бы за ним. Проклиная свою злосчастную судьбу, она бы бросилась к нему на грудь и заревела бы, будто выплакать сердце хотела.

Только немножко тепла, чужого тепла, немного пламени, которое она сама затушила. Осталось лишь немножечко воска на пальцах, да пустота в душе. «Ты любишь меня и вернешься.» Она когда-то любила его? Возможно того, в самом начале. Когда только вернулась из ссылки вновь в отцовский дом, повзрослевшая, готовая к высшему свету, разбитая в крошку. Тогда она и встретила его, подруга завела ее в его лавку. Подруга! У нее когда-то водились подруги! Она зашла к нему, в нежно-голубом платье, к корсажу приколота атласная синяя роза. Как тогда он смотрел на нее, когда готовил для нее настойку из хвоща и фиалок. Так дерзко, открыто, с широкой надменной улыбкой. Как сказал ей, не стесняясь, что роза ужасно нелепа, как тут же предложил ей букет полевых васильков, как немедленно схлопотал свою первую пощечину. И ведь он был прав, роза была ужасна, позор на голову такому ткачу, а васильки так подходили к ее волосам. Она вышла тогда из лавки, два цветка вплела в волосы, один спрятала под сердцем. А на следующий день снова пришла к нему, и на следующий, и через день, а потом они встретились у доков, где плещется море. И ей не хотелось отпускать его на рассвете вон по потаенной лестнице через черный ход, не хотелось… Он никогда не пресмыкался перед ней. Никогда не лебезил. Это не любовь, это была вечная игра, вечная драка, он прав, он сорняком пророс в ее сердце, теперь и не вытравить.