Золо

Серкан же передвигал ослабевшими ногами всё дальше и дальше, не переставая теребить рукав белого кимоно: сердце его распирало от накатившего страха. Что же он услышит? Может, отец за случившийся с его стороны произвол отправит в изгнание или… ещё что похуже? Тысяча мурашек прокатилась по спине принца, а и без того седые волосы, будто переплетясь с платиной в миллион раз сильнее, встали дыбом. Да, повезло ему, что не видит себя со стороны.

Поначалу замерев перед нужным кабинетом, он решительно взял себя в руки и постучал костяшками пальцев.

Вот он услышал, как император разрешил войти и как распахнулись под напором стражников двери.

— Звали, отец? — Серкан склонился перед ним, спрятав переплётенные между собой ладони в складках одежды. — Что вам надобно?

Императрица смерила младшего из сыновей привычным ей презрительным взглядом; алая помада, размазавшись, теперь сияла прямо на её зубах, на чёрном платье образовались складки, а завершала образ накидка фиолетового оттенка. От неё пахло сушёным, столь ненавистным Серкану виноградом.

Ханун, отложив от себя кисть с чернилами, откинулся на спинку кресла. Он был чрезмерно задумчив.

— Я рад, что ты явился, Серкан. Повелеваю, чтобы ты отправился в путешествие на лошади — это пойдёт тебе на пользу.

Раздавшиеся слова резко стеснили ему сознание, а спина покрылась противным холодным потом. Даже по лицу принца можно было бы сделать простой вывод, что он очень и очень напуган.

— По-поездка? — Его Высочество сжал пальцы. Серкан неимоверно сильно страшился этих животных и вряд ли когда-нибудь ещё хоть раз осмелился бы залезть в седло.

Нет. Нет. Нет. — Вы-вы уверены-ы в этом? Может, предложите что-нибудь другое?

— Отправишься вместе с Рустемом, дабы набраться опыта и повзрослеть. Ты ничего не умеешь, кроме рисования и игры на арфе; а эти женские занятия не подобают истинному мужу… Ступай, у тебя будет две недели на подготовку, — император Ханун вновь уткнулся в бумаги, а на губах Сону расцвела победная ядовитая ухмылка.

Пребывая в лихорадочном, практически шоковом состоянии, Серкан оступился и упал: палка укатилась куда-то в сторону, и он зашарил по полу руками, вслушиваясь в своё учащённое сердцебиение и сбиваясь от собственной же дрожи.

Он бы лучше закричал, взмолился бы так с ним не поступать… но всё, что он сделал, заключалось в том, чтобы подобрать несчастную тросточку и, отряхнув запылившуюся одежду, покинуть злосчастный кабинет.

Сжатый в ошеломлении кулак прижался к часто-часто вздымающейся груди.