Сказки старых переулков

Васька подошёл, склонился над телом: потрёпанный свитер, какие обычно носили лыжники; мягкие вельветовые брюки, все в грязи и прорванные на коленях; на поясе – пустые подсумки для винтовки и узкие, длинные – под рожки чужого автомата. Рядом валялась каска. Убитый, высокий и широкоплечий, лежал навзничь, уткнувшись лицом в кирпич стены. Мальчишка, поколебавшись, протянул руку, чуть повернул запрокинутую голову – и тихо охнул.

На узкий серп месяца смотрели остекленевшие и пустые, но всё же до боли знакомые пронзительно-голубые глаза.

* * *

Рабочий день кончился, стройплощадка опустела, а сторож, полагаясь на стаю прикормленных бродячих собак, ушёл спать в вагончик. Далеко за полночь, когда бегущие по небу тучи то и дело скрывали узкий серп молодого месяца, у забора кто-то завозился, отгибая лист железа. Собравшиеся на шум собаки, почуяв знакомый запах и получив целый пакет сосисок, даже не тявкнули. Человек, приглушённо покряхтывая, пролез в проделанную дыру и немного постоял, переводя дух, тяжело опираясь на лопату.

Затем медленно заковылял к тому месту, куда ковш экскаватора выбросил кости. Сгорбленная фигура долго копошилась на отвале, время от времени подсвечивая себе старым сигнальным фонариком, а наутро среди строительного мусора уже ничто не напоминало о вчерашней находке.

Василий Кузьмич умер в феврале. К тому времени на месте котлована вырос монолитный скелет будущей башни-многоэтажки, на которую второй домик бывшей послевоенной застройки, теперь тоже расселённый, печально смотрел выбитыми окнами.

Соседи ещё какое-то время обсуждали странное пожелание старика: в гроб положили большую металлическую коробку, запертую на ключ, и никто не знал, что именно в той коробке, и где ключ от неё. Ни единственная дочь, ни внучка Василия Кузьмича не позволили открыть коробку и в точности выполнили пожелание. А к осени и последний уцелевший из их четвёрки дом пошёл под снос, жильцы разъехались кто куда, и то, что после войны строилось, казалось, навсегда, исчезло бесследно.

История семнадцатая. «Часы на плетёном шнурке»

Было время, когда часовщика Ференца Григореску знал каждый пёс в Переулках: приземистый, круглощёкий, улыбчивый, он либо уже спозаранку бодро вышагивал по улицам, то и дело приветствуя встречных знакомых, либо возился у себя в мастерской, заставленной всевозможными часами и частями их механизмов.