Контрабанда

Лежит, говорю! Что еще делать на кладбище? Что вы говорите? Ну, даже не знаю, это к Ивану Одиновичу. Да-да, будет попозже…Старикашка бросил трубку, посмотрел на курьера, вздохнул.- Ладно… - сказал он неожиданно спокойно. – Расписывайся вот тут – и дуй на все четыре стороны, пока совсем не развалил нам контору.Гильза послушно расписался в тетрадке. Когда он уже направлялся к выходу, раздался звонок. Знакомо щелкнула дверь – и вошел новый посетитель - молодой человек, какой-то щуплый, бледный, с неряшливыми длинными волосами, из-за которых настороженно выглядывали глубоко посаженные глаза.

При этом одет он был во вполне приличный темный костюм, что только подчеркивало его бледность.Гильза бочком обошел нового посетителя, стремясь побыстрее вырваться из эпицентра столь неловких событий. Со спины донеслось приглушенное: «Вам должны были передать для меня…», и дверь закрылась. Облегченно вздохнув, курьер запихнул пухлый  плотный пакет в сумку и поспешил прочь.

-3-

Выбравшись на проспект, попав в поток озабоченных делами людей, он снова замедлил шаг.

Внимание привлек передвижной ларек, торгующий хот-догами. Вид ярких картинок, изображающих разновидности горячих сосисок, соусов и булочек, манил, как хорошая наживка – рыбку.Гильза справедливо решил, что полдела, все-таки, уже сделано, и он имеет право на небольшую паузу. Зашел под навес, задумался, разглядывая меню над головой продавщицы. Миловидная продавщица улыбалась: наверное, ей понравился парень. Гильза смутился: уже во второй раз за день он убедился, что напрочь забыл, как вести себя в подобной ситуации. Торопливо сделал заказ. Продавщица же нарочито долго отбирала лучшую сосиску, конструировала бутерброд, не жалея горчицы, майонеза и кетчупа, не забывая при том бросать на покупателя многозначительные взгляды. Гильза не знал, куда деться от смущения. Расплатившись, схватил хот-дог, колу и отошел в сторону. Здесь немного расслабился и, активно жуя, стал любоваться городским пейзажем.Что ему никогда не надоедало – так это созерцание человеческих потоков. Когда нечего было делать – а кроме работы, ему, в сущности, не чем было заняться – он шел в кофейню, садился на высокий табурет перед стеклянной стеной и часами пялился на улицу. Иногда он раскрывал свой блокнот и бездумно рисовал прохожих – на полях, между строк, иногда на целые страницы. Он не знал, откуда у него эта тяга к рисованию, умел ли он рисовать «до пули» или эта потребность возникла как следствие травмы? Это не имело значения.