Сороковник. Книга 1

– Поправим мы тебе судьбу, Олюшка, если хочешь, конечно. Хочешь?

Она истово кивает, сдерживая слёзы. И не сопротивляется, когда я берусь за ножнички и, крестик за крестиком, распарываю её прекрасную работу.

– Не живи прошлым, девочка. Развяжись с ним, как я сейчас лишние узелки на тебе развязываю. Прогони лишние мысли, как я сейчас лишние ниточки вынимаю. Кого встретишь – того и прими, каков есть, а прошлую любовь в нём узнать не пытайся. Просто прими…

– Слушай меня внимательно Оленька, – говорю, а сама ножницами – щёлк, щёлк… Да пинцетом ниточки подхватываю и на столе собираю.

– Оберег никто сам себе не шьёт. Одно исключение – оберег Макоши. Его Обережница сама себе нашивает, чтобы от богини благословение получить, а уж потом для других старается, только для других. Не знала? Некому было тебе сказать, мамы-то нет… Сама себе оберег нашьёшь – немилость богинь накличешь. И что же нам теперь с тобой делать?

– Что? – выдыхает она. – Ванесса-свет, так нет у нас Обережниц! Бают, уж с той поры, как Василиса к верхним людям ушла, так и нет! Сказывают, был такой старец – Симеон, последний в этом мире оставался из Обережников, да только где он и как найти его? Вот я и… сама!

– Тихо, не реви.

Всё поправимо.

Выдёргиваю последний инородный хвостик из переплетения льняных нитей. И вновь открываю шкатулку.

Да простит меня её хозяйка, но разве не сделала бы она для девушки того же самого? Есть у неё Ладинец, есть. Только не на холстине нашитый, а узкой ленте-канве.

Что ж, это тоже неплохо. Выкроить два одинаковых квадрата…

Подержав полоску плотной ткани в руках, мысленно обращаюсь к Макоши:

«Прости, что вот так, без подготовки, с бухты-барахты. Давай поможем, а? Если уж в этом мире помнят и о тебе, и о Ладе, значит вы тут есть. Я для вас чужачка, понимаю; но Оля-то – ваша!»

И, прикрыв веки, задерживаю дыхание. Словно и впрямь рассчитываю на ответ.

Не спрашивайте меня, как и почему происходит последующее. Только вдруг время для меня останавливается.

Спустя вечность открываю глаза.

И вижу собственные руки, заделывающие последний стежок на подушечке с Ладинцем. В прихотливо изогнутой бискорнюшке похрустывают сухие розовые и лавандовые цветочки – как-то я умудрилась их туда засыпать… Ох. Аж самой не по себе. Но надо доделать начатое, а потом уж ломать голову над не пойми чем.

Из длинных льняных нитей свиваю шнурок.

– Пригнись-ка…

Затаив дыхание, Оленька послушно наклоняет голову.