Сороковник. Книга 3

Пришел невесть откуда, постоял немного на паперти – молча, даже руки не протягивая, просто стоял и смотрел сквозь людей, будто что другое на их месте видел… Батюшка проводил его на житие в сторожку, монашки обули-одели, участковые поспрашивали, разослали запросов в разные инстанции и ничего не выявили. Ну и… пусть живёт с миром, решили. Так он и остался. По утрам и вечерам обходил дозором окрестности, подкармливал бродячих собак и кошек, помогал старушкам на огородах – любил в земле возиться, чем и зарабатывал. Говорил мало, и ничего вроде бы не пророчествовал, чудес не творил, а прослыл отчего-то юродивым.

Может из-за того, что Евангелие иногда цитировал, да ведь как к месту. А в ответ на частые вопросы: как, мол, можешь ты так жить, дедушка? отвечал только: «Посмотрите на лилии полевые…» И улыбался. Да настолько хорошо, что – прямо как сейчас – становилось удивительно легко и спокойно на сердце.

– Благодарствуй, милая. Куда ж меня провожать? Я дома, – отвечает он с улыбкой. – Я везде дома.

К нам неслышно подходит Мага.

И я невольно пугаюсь: а вдруг он сейчас нагрубит старику, обидит? Юродивый смотрит на него с неизменной светлой улыбкой и внезапно протягивает пустую ладонь. Как будто что-то просит.

Опешив, суженый лезет в карман. Достаёт монету. Кладёт в протянутую руку.

– Злато, – разочарованно бормочет дед. – Поскупился, пришлый. Разве это – самое дорогое?

– А что же, отец? – мягко спрашивает Мага.

Старик, повертев монетку в руках, проходит мимо прямо к одной из гробниц.

К отцовской. Земля там рыхлая, хорошая, недаром мы с девочками весной да осенью проходимся с совками. Дед набирает её полные ладони. А монету кладёт в ямку.

– Платок-от найдётся, детушка?

Поспешно нахожу носовой платок, разворачиваю и подставляю блаженному. Зачем? Да просто потому, что таким людям не надо перечить. Он высыпает землицу, завязывает кусок ткани хитроумным узелком и подаёт Маге.

– Вот что главное, сынок. Вот что ценнее всего. Земля-матушка. Будешь торговаться – меня вспомни.

Не сводя со старика глаз, Мага заворожённо принимает узелок – и не знает, что с ним делать. Дед поворачивается ко мне и слегка касается двумя перстами моего лба, словно благословляет. Я от неожиданности смаргиваю. Кажется мне, что не только синим отливают его глаза, но и золотом. Слышится мне непонятный шорох, едва уловимый.

– Ах, батюшка мой, – раздаётся поблизости жалобный тоненький голосок, и от храма к нам поспешает маленькая пухленькая старушка в чёрном.