Письма с того берега

Книга была ощутимо тяжёлой и слегка светилась, но под нескрываемо заинтересованным взглядом Мельника я не рискнула заглядывать в неё.

— Слыхал я про эту вещицу занятную, но ни разу не видел, чтоб она с кем из дома в путешествие наладилась… Домоседка она, известное дело, а тут, поди вот, налегке да в рюкзаке. Чем ты её приворожила, дева?

— Ничем не ворожила. Просто взяла и пошла. Не знала, что она может не захотеть.

— В том-то и дело, что книга не каждому найти себя позволит, да и не каждый нашедший читать сможет, а уж чтобы из дома уйти… Не простая ты, кажись, девка, а ведающая.

Только саму себя до сих пор толком слышать не научилась, вот беда-то… Правда, беда поправимая — ты, может, ещё чего спросить хочешь, а? Пока можно, пока не ушла?

Я взглянула на Мельника в упор. Его лицо выражало полную безмятежность, если бы не цепкий, настороженный взгляд, не упускавший ни единой мелочи, но это, уже знакомое мне терпеливое паучье ожидание, таящееся в сети морщинок вокруг его глаз, больше не могло поработить мою волю.

Я отрицательно мотнула головой, отвергая его предложение. Книга приветственно засветилась бледной бирюзой и погасла. Не медля более, я уложила свой нехитрый скарб, надела куртку и, закинув рюкзак на правое плечо, решительно двинулась к двери. Мельник за моей спиной выдохнул с лёгкой укоризной:

— Ну, как знаешь… Вольному — воля… Прощевай что ли, дева.

Я, не оборачиваясь, уже у самого порога, сухо обронила:

— Прощай.

Спасибо за гостеприимство.

Дверь неохотно, с противным скрипом, раскрылась, выпуская меня в душную полутьму амбара. В нём пахло по-прежнему — необъяснимо и тревожно — но теперь я уже знала, что это запах мучной пыли, остающейся после перемалывания прожитых кем-то судеб. Последние метры до выхода я практически бежала — желание поскорее покинуть мельницу стало почти неконтролируемым.

Мир встретил меня тяжёлым низким небом и надвигающимися сумерками. Ветер, расходившийся не на шутку, рвал в клочья серые тучи, но им на смену тут же клубились новые, ещё более плотные, и в небе по-прежнему не было ни одного просвета.

Я вздохнула и поёжилась, вспоминая напоённую июньским солнечным светом горницу Мельника. Однако трезвая мысль о том, откуда и какой ценой добыт этот свет, мгновенно вернула меня на землю. Я с ожесточением припечатала подошвой ботинка тяжёлую амбарную дверь и шагнула в очередную неизвестность.