Письма с того берега

Конечно, найдётся и тот, в котором я курю «Житан», затягиваясь жадно как похмельный сапожник, или такой, где у меня в ходу дамские сигаретки «Гламур» (причем непременно и только в розовой пачке). Они хороши тем, что их можно курить, томно стряхивая пепел в пустую кофейную чашку, — у меня была в прошлой жизни подруга, производившая подобные пассы: мужчины, наблюдавшие их, в считанные секунды приобретали вид обречённого кролика. Существует мир, в котором я раз и навсегда предпочла орхидейную женскую плоть, пахнущую мёдом и молоком, обжигающей пряности мужского семени — но наверняка должен быть и тот, в котором я вовсе отказалась от бремени чувственности.

Выбор меняет нас. Выбор меняет вселенную. Выбор запускает цепь событий.

…И я выбрала. Помнишь?

Со времени последнего письма утекло столько воды, что я безвозвратно изменилась. Дорога превращает человека в концентрат, выжимает из него водянистую сентиментальность, дорога прессует мысли и чувства в камень одного-единственного желания. Дойти. До. Цели.

Я шла так долго, что высохла, как высох в моем кармане цветок бугенвиллии, принесённый когда-то Лаки. Сложно сказать, что вело меня наперекор неутихающему ветру под этим тяжёлым, низким, безнадёжным небом, которое прежде непременно провоцировало у меня затяжные приступы мигрени. Затрудняюсь обозначить, на каком этапе я превратилась в шагающий механизм, весь смысл существования которого сосредоточился на ритмичном переставлении ног — это превращение было неизбежным, поскольку даже в другобережном мире действовал принцип возвратности.

За всё надо платить. «Agere sequitur esse», — сказала бы книга, если бы не впала в длительную летаргию. Но с ней ли, без неё, а «действие вытекает из бытия», некоторые истины не заканчиваются и здесь.

Какую-то часть пути меня вела любовь к тебе, потом её сменила память о любви к тебе, и много позже на смену им обеим пришла злость, бурлящая красным и горячим, — следует признать, что на этом топливе я продвигалась наиболее эффективно, правда, недолго.

Когда закончились чувства, дорога потребовала мыслей. Я думала так много и о многом, что даже образы слов истёрлись в песок в моей голове. Ртутные воды реки текли всё так же медлительно, тучи клубились с постылым постоянством, ветер рвал с плеч куртку, но книга, прикорнув за пазухой, хранила молчание. Однообразие ландшафта не единожды заставляло меня обмирать от подозрения, что я иду на одном месте, но волевым решением эти мысли отметались как паникёрские.