Письма с того берега

Сделай то, что зависит только от тебя, — ровно половину чуда.

Он улыбнулся грустно, но светло и погладил висящую на шее панфлейту. Она отозвалась на ласку тихим тающим звуком.

— Пойдем. Я доведу тебя до перехода.

И мы пошли — мой неутомимый козлоногий проводник, его возлюбленная, таящаяся в панфлейте, и я. Затрудняюсь сказать, долгой ли была наша дорога — я давно разучилась измерять что бы то ни было. Могу лишь сказать, что она точно не была скучной — Пан развлекал меня историями с участием богов, героев и несчетного количества красивых женщин, и играл, играл, играл.

В такт его музыке качался ковыль, и полуденный хор цикад старался изо всех своих насекомых сил, и дикий виноград, сплетающийся вдоль дороги в тенистые арки, выставлял напоказ налившиеся тёмным соком грозди.

Когда густая черничная ночь пришла с вечерней дойки своих многочисленных небесных коров и расстелила по небу подол, забрызганный молоком, Пан сказал: «Прибыли. Осталось дождаться утра. А пока можно и отдохнуть, как думаешь?». Я думала так же.

…Наевшись душистых кипарисовых шишек, сыто потрескивал костерок, шептались, засыпая, саламандры, вполголоса пела сиринга, и ей отзывалось полусонное море.

Последнее письмо

Это письмо будет последним. Собственно, нет нужды его писать, поскольку я так близко от тебя, что достаточно только протянуть руку, и… Я сделаю это, конечно. Сделаю. Но позже. Сейчас мне нужно успокоиться, собраться с мыслями, услышать самоё себя — а лучшего способа, чем исповедь листу бумаги, я не знаю.

Я всегда писала такие письма, всю свою жизнь — писала, а потом отправляла в никуда, сложив в неловкий кривокрылый «самолётик».

Помню, когда ты безмятежно спал, разметавшись на двух третях широкой, но неуютной, за пару ночей ещё не обжитой нами кровати в маленьком отеле в предгорьях итальянских Альп, а я, разбуженная в половине шестого утра экспрессивным диалогом между молочником и хозяином отеля, лежала на твоём плече и улыбалась, слушая их весёлую перебранку, внезапно возникшее желание сохранить этот момент стало непреодолимым и заставило меня выбраться из-под пушистого пухового одеяла в сыроватый полумрак комнаты.

Я в считанные минуты переселила на бумагу и тебя, и себя, и импозантную парочку, а потом подошла к зашторенному окну. Солнца здесь было так много, что на ночь, ввиду утреннего пришествия светила, нам приходилось не только закрывать плотные шторы, но дополнительно задвигать внешние жалюзи хитроумной конструкции, похожей на раскладные двери.