Письма с того берега

За их спинами, привыкая к забвению,

ёжился зиккурат.

В оставленный город вползал

голодный Евфрат,

вливался в дома,

пожирал остатки тепла и уюта,

испражнялся вонючим илом.

И было утро.

Уту гневался, прятал блистательный лик.

Плакали женщины.

Малый хранитель глиняных книг

вздыхал сокрушённо,

воскрешая в памяти длинные списки,

отданные на откуп времени.

Сухорукие тамариски

выступали навстречу,

захватывали солончаки,

но манна не выпала,

лепешки закончились,

финики стали горьки,

в небе гремели раскаты —

божества делили анклавы,

с раскалённого юго-запада

насмешливо скалился Песьеглавый.

Начинались дожди.

…От нас отвернулись боги,

мы умерли, но продолжаем идти:

движение через время возможно

только при полной самоотдаче.

Повозка скрипит,

подпрыгивает на ухабах,

плачет новорождённый мальчик,

женщина, расчесав волосы,

сгоняет с ребёнка мух,

качает, прикладывает к пустой груди.

Отощавшим голубем витает дух,

взмахивая крыльями раз в столетие,

и вечность длится.

Иногда к нам обращается

Тот, Кто Един В Трёх Лицах,

но мы видели всё

и давно не ищем спасения.

Не нуждаясь в воздухе,

потеряв себя между светом и тенью,

между сном и смертью,

пустотой и смыслом,

немотой и речью, я тобой дышу,

я тебя пою, вечное моё Междуречье…

ИЗ МЕЖДУРЕЧЬЯ

Ламповой сажей на пересохшем папирусе

я пишу неумело — тому, кто прочесть сумеет —

буквы-клинышки, птичьи лапки не ручкой-стилусом

(мной ещё не придуманы сенсорные дисплеи),

а обрезанным косо сухим тростниковым стеблем.

Что ж, читай откровение — крыть тебе будет нечем.

Я снова права: существуют такие земли,

где петлистое время прячется в междуречье.

Правда, есть неудобства: смещения, параллели,

боги с хищными лицами

(впрочем, ведь ты безбожник),

дом, висящий над бездной на ниточке канители,

ну, и прочие радости мира, где всё возможно.

Я к тебе не вернусь, хоть ссоры остались в прошлом,

а верней сказать, пока что не состоялись,

но горячий пепел напрочь занёс дорожки

(почему горячий, спроси свой психоанализ).

Так что ты без меня выживай, утверждай реальность

(ты всё так же боишься открыться ночному небу?).

Прославляю дерзость (и трижды — дерзость!)

и казуальность.

Я люблю тебя.

Будь же вечен.

Спасись плацебо.

ЧЕРНОВИК

Я не знаю, как называется это место,

да и стоит ли это место хоть как-то звать.

Здесь так тускло и сыро,

как будто тут правят мессу

земноводные твари.