Письма с того берега

****

От жара угля корчился кизил,

ты говорил, что хочешь дом и ровню.

А кем ты был, как звал меня, любил —

не помню я подробностей, прости…

Я и себя почти уже не помню.

СКАЗКА О СКАЗКЕ

…Борода сказочника дремуча,

в ней путаются миры, вспыхивают сверхновые,

времена наслаиваются друг на друга…

Тоскуя по ленным течениям дней удалённого юга,

читаю прогнозы погоды

и экономические перспективы чёрной дыры.

Продолжается Кали-Юга.

В небе вспаханном

пробиваются считанные всходы света,

птички по ту сторону неба

захлёбываются трелями,

а что им — ни жать, ни сеять.

В дом вползает запах сирени и серы —

третий день удушливо пахнет Летой.

На душе пенелописто

и без заблудившего Одиссея.

Личный демон: ни бе, ни ме,

хлещет Мартель,

занюхивает носками.

Редкостное животное,

не поддающееся дрессуре.

Расписываюсь в бессилии.

Уроборос, закуклившись три века назад,

превратился в камень.

На улице — вопли.

Старую ведьму клеймят цветком

королевской лилии.

Сильно польстили, пожалуй:

карга, хоть и злостная сплетница,

но к блуду давно не причастна

ввиду преклонного возраста.

Погружаясь в себя всё глубже,

теряю надежду любовью очеловечиться.

В скудном свете иззябла душа,

до иммортеля высохла роза та,

что ты вносил впереди себя,

как собственного ребёнка,

всякий раз, когда искал не меня,

а моего тела.

Много воды утекло с тех пор…

Давно порвалось всё, где тонко,

и я уже не вспомню, мой ангел,

кого от тебя хотела.

Что в землю ушло, то поросло быльём —

amen, покойся под вечной пылью.

Теперь я одна

пью прогоркшую кровь шираза.

Сказочник помер от старости,

сказка скукожилась,

меня в ней — за-бы-ли…

В остальном всё по-старому:

рыцари добивают мельницы,

принцессы целуются со свинопасом.

ГЛИНЯНАЯ ТАБЛИЧКА. НЕПОЛНАЯ РАСШИФРОВКА

Самые терпеливые не оставляли Ур

вплоть до последнего выхода Нанны

в плаще ярко-алом,

но, всмотревшись в глаза сумасшедшие,

спешно собрали в корзины кур,

скот в стадо согнали,

усадили в повозки малых,

а дети постарше сами бежали, не чуя ног, —

и отправились в ночь, в никуда:

строить новые города,

плодиться и размножаться.

Один пока что немодный бог

смотрел на них сверху

и в то же время —

из каждой пары миндалевидных глаз —

на дорожную грязь,

на потёртую кожу сандалий.

Прозревая дали,

затянутые набухшими тучами,

он планировал будущее —

полагал, что лучшее.

А люди тащили груз жизни и,

как всегда, ничего не знали.