Дети проходных дворов

С Ярика станется подбить на абсолютную ерунду, после которой уже не очень-то хочется работать нормально.

— Побыть колесом Фортуны. Всего на денёк, честное слово, я не задержусь дольше.

На дворе октябрь, и мы оба знаем, что означает это его «подменить». Если осень позвала за собой, удержаться трудно, для старых, уже многократно испытанных ей пилигримов и вовсе невозможно.

— Хорошо, — без сомнений соглашаюсь я. — Но только на день.

— Я тебе когда-нибудь врал? — притворно обижается Ярик; завязывает последний узел, кладёт на мою, ещё прозрачную, ладонь круглый кусок металла — и исчезает раньше, чем я успеваю хоть что-то спросить.

***

Такие, как Ярик, никогда не умирают. Мы и не думали, что он умер. Просто осень проснулась как следует, взяла в невидимые ладони дурную флейту — и Ярик вместе с такими, как он, ушёл.

— Мне так его не хватает, — тихо говорит Аля, пока мы сидим, как беспечные дураки, на холодных рассохшихся досках старого моста и смотрим на засыпающую реку.

— Даже не могу сказать точно, его или его дурацких шуток, или, может быть, умения быть всегда там, где нужен, когда зовут… Не буду углубляться. Ты и сам всё знаешь.

Я знаю, и поэтому ничего ответить не получается. Алю не надо утешать — она справится сама намного быстрее. Но вот отвлечь можно.

— А я ухо проколол, — говорю я, когда молчание становится слишком тяжёлым, чтобы можно было держать. — Тоже, считай, из-за него. Недавно совсем.

И демонстрирую ей металлическую ракушку в почти поджившей мочке.

Удивить её, на самом деле, довольно сложно, но сейчас она умело делает вид, что удивлена.

— Снова эта его монетка?

— Она. Я же ещё боялся, что разнервничаюсь и исчезну, потому в основном и не решался…

— Ты молодец, — серьёзно говорит Аля, для приличия с минуту помолчав. — Но я думаю, чтобы это сделать, он тебе не был нужен.

***

Ночь проливает на меня цветное зелье из нашей последней с ним встречи. Только теперь Ярик не то грустный, не то просто задумчивый, и глаза его из голубых стали почти золотыми.

Я пытаюсь его коснуться — и просыпаюсь, как в воду падая: дыхание сбивается, пространство тоже, и в грудной клетке как будто начинает биться ещё одно сердце. Это ощущение я очень хорошо знаю, но вряд ли бы теперь добровольно захотел его испытать. Это означает, что кто-то ступил на нашу последнюю дорогу — из ветра и камня, последних слов и невыполненных обещаний.