Дети проходных дворов

Я переворачиваюсь на бок, чтобы уснуть снова, или хотя бы попытаться, но в бок упирается что-то тонкое. Монетку из кармана негнущимися пальцами доставать можно от одной до пяти минут, и я справляюсь примерно за две.

Первое, о чём я думаю — что я сейчас выкину её к чёртовой матери, бабушке и прочей ближней и не очень родне. Второе — что моя часть обещания в принципе не нарушена, просто в тот день никто меня не звал.

Третья мысль удивляет меня самого: если выпадет орёл — я пойду искать.

Конечно, выпадает решка.

Я не из тех, кто умеет. Так что я с некоторым разочарованием заталкиваю монетку в карман, но она проскальзывает между пальцев — и катится по асфальту, и вот сейчас отлично видно, как обе стороны у неё одинаковые.

***

Никогда не ходил, засунув руки в карманы, но сейчас придётся: перчатки оставил дома, а руки уже начали исчезать, через полупрозрачную кожу отлично видно, что там под ней. Даже если наплевать на собственную безопасность, пугать окружающих не стоит.

Так что я стою, засунув обе руки в оба кармана, и как заправская ищейка пытаюсь вынюхать, кого ведёт наша последняя дорога, кто так сильно хочет ответа, что мне придётся не быть собой ради этого.

Её зовут… Впрочем, я не знаю, как. Её могли бы звать как угодно, обычно имя, данное при рождении, то есть наугад, не имеет никакой силы. Но сейчас это и не важно: важнее, что я вижу, как она сомневается, стоя на самом краю нашей дороги.

Когда я подхожу, она не реагирует. Готов поставить сотню, что половина лица у меня уже исчезла, но ей, кажется, вообще всё равно — так обычно и бывает, когда дорога зовёт; плюсом к этому мне знаком её звук, а это значит, что где-то мы уже встречались.

— Ты за мной пришёл, да? — спрашивает Эльза, ей не страшно, а если совсем честно — просто всё равно, не это сейчас важно.

— К тебе, — поправляю я как можно мягче. — Ты ведь сама меня позвала.

— И ты поможешь?

Ледяной металл ложится в ладонь так, как будто всегда был в ней зажат — или даже врос уже.

— Давай так, — хитро улыбаюсь я. — Если орёл…

Первая смена

Он спал так давно, что почти забыл свою суть — стал просто сон, не то кошмарный, не то, наоборот, слишком хороший, чтобы всем подряд сниться. Но сны, как известно, не могут быть сами по себе.

Он вообще никому не снился. Не из-за проклятий или привязанностей, просто не повезло: кто же спящему сну доверит работу? Так вышло, и поэтому он погружался в ничто день ото дня всё глубже.