Лемминги

Невозможно всерьёз воспринимать фасад, когда хоть раз увидел механизм за ним. Но для тех, кто не подозревает о шестерёнках, фасад кажется самой серьёзной на свете штукой. Именно поэтому такие, как я, обречены на одиночество. Сейчас, закурю...

Она низко склонилась над сумкой и стала копаться в ней — долго-долго, будто лапы лемминга пытались вырыть там нору. Наконец, не достав сигарету, заговорила снова:

— Остальные местные девчонки склеили свои мечты из нарезок глянцевых журналов, причём эти журналы им доходили почтой с опозданием в пару месяцев.

Чик-чик ножничками, кап-кап пэвэашкой, вот и возведена священная корова. Примитивно? А попробуй, подшути над этим. Тебе войну объявят. Вот так... Кстати, о войне, — Полина резко сменила тему, как бы отшвырнув подальше свои признания, — мы почти пришли.

Слева от них, чуть поодаль от дорожки, тянулась рабица, густо крашеная в зелёный. Краска слезала хлопьями, одна секция забора была наполовину сорвана.

— Каждый раз передёргивает, когда домой иду, — сообщила Полина, пробираясь к дыре через заросли лебеды.

— От этих окон такое ощущение... Могильное, что ли. Хуже только окна промзоны на выезде из города.

Илья пригнулся и следом за Полиной залез в прореху, чуть не разорвав пакет с книгами о решётку.

Он увидел площадку, выложенную тротуарной плиткой. Трава вовсю лезла из швов, по разбитым участкам раскинулись звёздочки мать-и-мачехи. Свет падал наискось. Загустевший к вечеру, он заливал рифлёную поверхность плит, как мёд — вафлю. По бокам площадки зарастали мелкими кустиками остовы скамеек, а впереди возвышалось несколько заброшенных домов в три-четыре этажа.

Оконных рам не было, местами торчала арматура, поблескивая на солнце красным золотом. Молодая тополиная поросль закипала у подножья стен. Стрекот кузнечиков аккомпанировал закату. Казалось, бетон засыпает под колыбельную.

— Здесь лет двадцать назад планировали устроить спальный район. До города сравнительно недалеко, посчитали, что стоит нас развивать. В итоге то ли не достроили, то ли жить тут оказалось некому.

Вот и получился вместо спального района — депрессивный. Иногда кажется, что это от него по теории разбитых окон разлезаются бардак и тупость по всему посёлку, но потом я вспоминаю, что за люди тут живут, и всё становится на места...

Илья неторопливо прошёлся. Под ногами похрустывали веточки, прошлогодние листья.

— Тихое местечко, — сказал он. — Мне здесь нравится. А если люди переселились в условия получше — остаётся порадоваться за них.