Лемминги

Похоже, он был старше остальных, хотя насчёт возраста лемминга определиться не получалось.

— Почему ты не стал им помогать? — спросил Илья. — Ты же сам его накурил до такого состояния.

— Не моя вина, что он слаб, — меланхолично ответил Шаман. Он отставил в сторону остывшую дымную бутыль. Достал из глубин своей широкой одежды металлическую скобу. Сунул её в рот, тронул ладонью — железка издала отрывистый низкий звук, ещё, ещё. Прикрыв глаза, Шаман играл на своём нехитром инструменте, казалось, отрешившись от всего.

«Умеет же уходить от разговора, — подумал Илья, усаживаясь на освободившийся матрас. — Ничего, зато я умею затаскивать в беседу!»

— А ты, выходит, силён? Покажи мне.

Гудящая пульсация металла стихла в один миг. Глубокие зрачки покрасневших глаз снова уставились на него.

— Что тебе показать?

— Покажи, как обитаешь в двух мирах одновременно. Покажи свою цель, для которой всё прочее стало инструментами.

— Цель...

Шаман поднялся. Распахнутый плащ раздулся, и стало видно, что по краю он разрисован чёрным маркером — глаза проглядывали из ткани, как будто снабжая владельца плаща дополнительным зрением.

Криво очерченные глаза без ресниц.

— Как объяснить? Коротко говоря, моя цель — изменить этот мир на основе того, что я вижу в иных пространствах. Видишь ли, те, другие миры — как родные для меня, если не вдаваться в подробности. В них больше подлинности, чем в здешних краях, поэтому люди страдают, но я, как связанный с теми подлинными мирами, могу прекратить страдания.

Мерная речь Шамана, удобно продавленный матрас, сладковатые запахи... Илья уже не сидел — полулежал, поддаваясь дремоте. Вытянуть ноги — блаженство.

Изменить мир, что с того? Наверное, целеустремлённость — один из удерживающих от леммингизма факторов, это не новость. Изменить мир... Мысли путались. Ворочались, не желая собраться воедино. Вдруг через них пробился чистый импульс, так непохожий на гудение Шаманова карманного инструмента.

Восстало в памяти всё, что вместил в себя прошедший день: математические рассуждения с Полиной, солнечные блики на битых окнах, шприцы на заросших травой бетонных плитах.

Умвельт антибытия.

Илья резко сел на матрасе, вынырнув из сонной одури. Надо договорить.

— Мир только и делает, что изменяется. Можно сказать, переворачивается, — сказал он.

— Да? — тихо ответил Шаман. — Каким образом ты это видишь?

Раздумывать над ответом не было времени.