Лемминги

— Знаки, или что-то вроде. Все эти надписи, голуби ещё.

— Прошу прощения?

— Ну, голуби. — Илья удивлённо поднял взгляд на Титарева. — Не замечали разве? Птичий мор. Валяются такие... М-м... Тушки.

— Голуби часто гибнут, тем более, что в городе их популяция перенасыщена, возникают очаги болезней — мор, как ты точно выразился. — Профессор пожал плечами. — Я не заметил ничего особенного. А теперь — хочешь ли ты знать, почему я выбрал для тебя именно эту книгу, и о каком особом времени в ней идёт речь?

Илья кивнул. В глубине души он не очень хотел узнавать, но понимал, что другого пути нет.

— Тогда давай ещё раз посмотрим, что происходит.

Титарев подвёл Илью к схеме.

— Вот, прямо сейчас у нас вспышечка. Всё больше характерных данных. Конечно, насилие, упоминания смерти — темы, популярные и в прошлом. Но безвольное принятие смерти? Культура насилия не приветствовала смерть, а выставляла её трагедией. Смерть встречали с оружием в руке, а не с распростёртыми объятьями. Если герой погибал, то не ради самой гибели, а для чего-то большего — пусть даже ради богатства или власти, как в бандитских теледрамах.

А сегодняшнее насилие бессодержательно. Постмодернизм, что недавно дошёл до наших краёв, активно экспериментирует, лишая смысла и смерть, и жизнь. Так почему же направление эксперимента именно таково, из множества возможных?

Или возьмём классику, точнее, 19-й век. — Его рука метнулась в начало схемы. — В ту эпоху не модно было возвышать человека. До сих пор школьная программа подаёт определённые произведения оттуда как важнейшие, что базируется на отжившей идеологии.

.. И всё же литература девятнадцатого века сострадательна к душе, плачет по её падению и не желает с ним смириться.

Илья прилежно слушал, но мысли его уже начали убегать в собственном направлении.

— Однако уже вот в эти годы, в самом начале двадцатого, — Титарев обвёл рукой чуть более поздний участок схемы, — закипает творческая мысль в духе безумия, разрушения конструктов, канонов, самой личности. Одновременно создаются тайные общества, в том числе оккультные, начинаются общественные бурления.

И всё это выливается в революцию! Чувствую, что не хватает здесь каких-то предпосылок, что-то я упустил... А потом наступает культурное затишье. На соцреализм можно вывалить много критики, но нет в нём той разрушительной черты, то есть критерия, по которому произведения отбирались сюда. Поэтому не застой, а затишье. Так мы движемся вплоть до подпольных музыкантов и самиздатчиков 80-х.