Ловец жемчуга, или Квинтовый круг мажорных тональностей

Во-первых, Калькутта назначила ему встречу из-за обострённого чувства справедливости - её требовательность к себе граничила с патологией.

Во-вторых, расставшись с ней на закате, он ощутил горечь невосполнимой утраты.

Он не солгал: союз мужчины и женщины, обречённых умереть и разложиться, чтобы дать место новым существам, таким же беспомощным и блуждающим во мраке, с детства внушал ему ужас. К шестнадцати годам он уверился, что не способен кого-то любить, да и к самому себе испытывал чувства весьма противоречивые.

Но в Калькутте он не видел женщину.

Будущие жёны и матери - все, от кого он бежал, едва застегнув штаны - с каждой секундой взрослели, старели. Калькутта принадлежала к иному виду. Не верилось, что её изменят десять, двадцать, тридцать лет.

Он находил между собой и Калькуттой неуловимое сходство, какое бывает в разных лицах, нарисованных одним художником.

Она же смотрела на него, будто видела нечто, о чём он сам давно забыл, и слой за слоем снимала перегнивший ил, рыхлый ракушечник, под которыми проступал - мрамор? Корабельное дерево? Чудом уцелевшее стекло?

Четыре недели они выскальзывали из квартир в рассветной дымке, а расходились в жидком полумраке июньской полночи.

Родители Калькутты не интересовались тем, как она проводит дни, но частые ночёвки вне дома их бы насторожили.

Недостаток сна восполняли на одеяле, расстеленном среди кустов сирени и бульдонежа, а в прохладные дни - на диванах кофеен.

- Кто мог подумать, что с тобой окажется так спокойно, - в голосе Калькутты чудилась обречённость, - Так полноценно.

Не могу спать без тебя. Подстава. Я ведь люблю спать.

- Я бы тоже любил, если б мне такое снилось.

Сновидения Калькутты часто имели оттенок жути, зато не уходили корнями в повседневность. Он называл её сны «печатью избранности», себя же, как единственного слушателя - удачно примазавшимся.

- Ты - демиург. Творец миров. Выражаясь проще - художник, - заявлял он тоном фанатика.

- Ты бредишь, - следовал неизменный ответ.

Он гладил её спину под майкой, а в редких случаях, когда она надевала платье - коленку, и поражался лёгкости, с которой не настаивал на большем.

Холод земли под расстеленным одеялом контрастировал с теплом кожи. Он смотрел в колеблющуюся зелень над головой и видел, как смерть отступает.

В метро, придавленные необходимостью расстаться на ночь, они сидели бок о бок и жались друг к другу осиротелыми птенцами. Матроны смотрели косо, с заведомым осуждением - он пялился в ответ, вынуждая их первыми отвести взгляд.