Доля ангелов

— А ведь это не Петровна, коллеги, — задумчиво сказал Стеклов, — ее-то аппарат мы все знаем. Не Петровна. А, похоже, тот, кто у нее комнату снимает. Но вот об этом чтобы кому чужому — молчок!— Что мы — не с понятиями? — обиженно протянул Колька Фомин.— Сиди уж, понятливый! — под общий смех дал ему легкий подзатыльник Старшой. Петровна, конечно, была бабкой жадной и ушлой. Ни одного рубля не упускала, а почуяв, что самогон, который она гнала как обычно, не меняя рецептуры, вдруг стал продаваться лучше, тут же цену на бутылку подняла, и даже обзавелась лицензией на продажу, хотя в какие сумасшедшие деньги ей это обошлось — никто не допытывался.

Но подняла цену не сильно, чтобы покупателей не спугнуть. Хотя куда там — «спугнуть»! К ней шли и днем, и ночью, тихо стучались в дверь, протягивали заветные сторублевки, заначенные от жен. И жены тоже шли — втайне от мужей. Напиток бабы Таси творил чудеса без различия пола и возраста. А на кухне, у мятого самогонного аппарата, всегда сидел, приткнувшись в теплый угол, босоногий и крылатый гость. Читал всякую макулатуру — Донцову там, или «Бешеного против Лютого» и тихонько, без особого интереса, прикладывался к стакану. И вместо резкого духа плохой браги, как бывало раньше, теперь по всей квартире и даже за окнами пахло чем-то цветочным и странным. Никаких пьяных драк в окрестностях больше не случалось, и даже (неслыханное дело вообще) починили футбольное поле, столы во дворе и стали играть в шахматы. Даже статья появилась в газете. Там, конечно, все переврали, и на целую полосу расписали о сознательных жителях под руководством мэра города, который сам возглавил борьбу за чистоту и культуру быта. Не написали о том, что мэр у Петровны бывал не раз, особенно после того, как стопка самогона избавила высокое начальство от запущенной болезни, за которую уже не брались врачи даже в Израиле. Вот только мэр молчал, как рыба. И босой постоялец, теперь прятавший серые крылья под длинным старомодным плащом, оставался неизвестным для чужих. Даже та странность, что любая бутылка, протянутая Петровной в обмен на рубли, попадала к покупателям недолитой на пол-пальца, никого не смущала.— Это моя доля, — однажды сказал бабе Тасе гость. И больше не сказал ничего.— Его доля, — согласился участковый лейтенант Назаров, рассматривая свое лицо в зеркале перед утренним бритьем. Глубокого шрама, который десяток лет назад Назарову оставил один бандюган, располосовав все лицо до кости — теперь не было и в помине.