Мизинец

Тогда что? Я просто хочу разобраться.

— Где мои жена и дочка? — эти слова Шацу дались с большим трудом.

— Я бы на твоем месте о них не волновался. Лучше скажи мне, чем ты лучше остальных затычек? Почему именно ты второстепенный?

— Я не понимаю… Скажи, что ты с ними сделал.

Гриша тяжело вздохнул и недовольно закатил глаза.

— Кирилл, ты начинаешь меня раздражать, а я не люблю, когда меня раздражают, — он встал и вышел из кухни, а через пару секунд снова показался на пороге. В обеих руках он держал за волосы по голове.

Одну с длинными каштановыми кудрями – жены Шаца, и вторую, с черным каре – дочки. Он поднял их и поболтал, словно те были игрушечными. Затем протянул вперед вторую. — Папа, папа, — он изобразил писклявый голос, которым, по его мнению, должна была говорить дочка, — дядя Гриша просил нас посидеть тихо и не кричать, но мы не послушались. Да, Кирилл, — он резко переменил голос на чуть более низкий, подняв голову жены, — мы не послушались Гришу и вот, что с нами стало. Не повторяй нашей ошибки. Не зли его.

Гриша швырнул головы на пол, рядом с ногами Шаца. Тот испуганно дернулся, отшатнулся. Ножки стула скользнули по линолеуму и окончательно потеряли сцепление. Шац, содрав кожу на затылке углом подоконника, упал и очутился почти лицом к лицу со своей дочкой. Окровавленный обрубок шеи торчал кверху, а глаза… подернутые дымкой голубые глаза, которые он так любил, смотрели сквозь него в пустоту.

— Помогите! — не выдержав, Шац заорал во всю глотку. От его крика зазвенел подаренный тещей на свадьбу хрустальный сервиз, пылившийся на верхней полке кухонного шкафчика, и люстра, которую они вместе с женой «подарили» себе на прошлый Новый Год.

— Помогите!

Он засучил ногами и руками, в приступе паники потеряв последние крупицы здравомыслия, но куски удлинителя крепко держали его на месте.

— А вот кричать не надо, — Гриша подошел к Шацу, отпихнул голову дочки в сторону носком туфли, и принялся его поднимать. — Мы же не хотим, чтобы пришли соседи?

«Они и не придут, — подумал Шац, не сводя глаз с дочкиного взъерошенного каре.

— В этом и прелесть частного сектора. Свой дом, с огородом и погребом. Воздух чище, чем в центре. Соседей не слышно. А им не слышно тебя. Им не слышно тебя…»

Но, несмотря на это, Шацу все равно хотелось кричать. Кричать, пока голосовые связки не порвутся, пока кровь не пойдет ртом, пока чертов хрустальный сервиз не разлетится на мелкие кусочки и не захватит с собой люстру.