Цивилизация некоторых

Мим, подтверждая слова Федора Савельевича, продемонстрировал свой шрамик на горле, прокомментировал:

— Вкалывают тебе какую-то дрянь, заболеваешь на недельку типа ангиной, связки не утолщаются — и голос остается детским.

— А самая большая дурость, что они на законодательном уровне добились поголовных прививок. Как от оспы. Нет, не появится больше второй Шаляпин или Хворостовский — зато никакой дискриминации!

— Что-то мне кажется, что вы мне тупо морочите голову! — недовольно передернулся я. — Кто такой Шаляпин?

Мим сочувственно похлопал меня по плечу:

— Ты уж поверь, дружище! У тебя впереди еще два месяца, чтобы свыкнуться и подготовиться.

Он расхохотался. Посмотрев на него, засмеялся и я:

— Мутация!!! Дискриминация!!!

Хватаясь за животы и бока, мы сползли с шезлонга. Старик с улыбкой качал головой:

— Хорошая кондиция! Вам бы чичас на танцы, танцы завсегда опосля наливки хорошо идут. Вот я в вашем возрасте, бывало, приду в ночной клуб — а там шум, гам, кто титьками трясет, кто мудями! Красота!

От смеха я заполз под шезлонг; Мим, стучась головой о борт, подвывал:

— Чем трясет? Чем трясет?

— Титьками! — пожал плечами директор круиза.

И тут Мим начал икать.

— У-ууу, мил-человек, тебе сейчас бы не наливочки, а водички попить, да на боковую.

Мим серьезно кивнул, поднялся. В темноте его лицо казалось белым-белым. Взмахнув на прощанье рукой, он пошел вдоль борта по направлению к трапу, обогнул погрузочный люк и скрылся.

Я сел на край шезлонга, глупо вглядываясь в бородатое лицо в сгустившемся мраке.

— Что ж ты, мил-человек? — вдруг трезвым голосом спросил Федор Савельевич. — Что ж ты сидишь-то? Не упусти… А я прикорну покамест…

Я молча кивнул, молча поднялся. Меня пошатывало, но я как можно тверже зашагал по палубе, пятки гремели по металлу громче, чем басы на дискотеке.

Пусть вечер окончился шуткой, меня не оставляло ощущение грязи, в которой я случайно вывалялся. Пьяный бред, несуразная пошлость… И как меня угораздило? И почему я не ушел, едва выбранная тема показалась мне низкой, недостойной? Стыдно, стыдно!.

В темноте, на ступеньках трапа, свернулся калачиком Мим.

— Эй! Ты чего?

Он приподнял голову, шевельнулся, сдвигаясь:

— Проходи, проходи…

— А ты?

— В каюту все равно не пустят… а до солярия высоко…

— Почему не пустят-то? Ты же помылся, рыбой не воняешь.

— Теперь я воняю перегаром.