Пастуший рог полесского ветра

Она ужасно боялась, что крылья пропадут, а уродливые ноги от колен и вниз, с копытами, которые она так ненавидела, навсегда останутся.

Разбитое окно звякнуло остатками стекла, и через дыру кубарем вкатился Антипка.

- Фуф! - Безпятка сплюнул, потёр ушибленный бок и, хромая больше обычного, подошёл.

- Сильно били? – осторожно спросила Аля.

- А, ерунда, - отмахнулся Антипка, - меня вечно кто-нибудь лупит. Пятку дверью пришибают, колотят. Привык уже.

Он, морщась, присел на корточки рядом с Алей.

- Не жалеешь? – непривычным, серьёзным тоном спросил Безпятка.

- Жалею, - честно ответила она. – И не жалею. Непонятно.

- А меня простила?

- Давно, - кивнула Аля, - как только вспомнила. Не появись тогда ты - ничего бы и не было вовсе. Ещё я знала, что ты поможешь…

- Ну, тогда давай прощаться! – весело сказал Антипка и с энергичной наглостью полез целоваться.

- Иди в пекло! - крикнула Алька, изворачиваясь, и пихнула его ногой.

Что-то вспыхнуло, громыхнуло, и Антипки не стало, только едкая серная вонь поплыла по квартире.

- Ушёл, - сказала Аля телу матери и вздохнула.

В дверь постучали. Она встала с ящика, и, путаясь босыми ногами в подоле платья, пошла открывать. На пороге стояла воспитательница, Леся Петровна, в смену которой Алька сбежала. Лицо её было красным и взволнованным.

- Вы меня простите, пожалуйста, - сказала Аля виновато, - Но очень надо было с мамой попрощаться.

- Что это на тебе? – изумилась воспитательница, разглядывая Альку.

- Мамино свадебное платье, - ответила та с улыбкой.

Она взяла Лесю Петровну под руку и уверено повела в квартиру.

Брáнець

В тишине сухо тикали часы. Временами до Никиты доносились протяжные вздохи и бормотание бабы Оксаны, папиной тётки. Неподвижной чёрной птицей со скорбным лицом, сидела над отцовским гробом мать, такая же бледная, как и покойник, с сухими страшными глазами, с холодными как лёд ладонями. Со вчерашнего дня Никита стал бояться матери.

Ему было невыносимо странно и тоскливо от того, что в доме покойник. Неприятно, что когда приходили знакомые, каждый норовил его обнять, пожалеть. Бесили дрожащие старушечьи руки соседок, всхлипы и причитания, словно это у них случилось горе.

– Посиди з батьком, посиди, – шепнула на ухо баба Оксана. – Больше не увидишь батька…

От неё тошнотворно пахло корвалолом и водкой. 

Никита с замиранием сердца поднял глаза на гроб.