Пастуший рог полесского ветра

 

Старший егерь района, спокойный страшным спокойствием мертвеца, лежал на смертной постели. Светлый ёжик густых волос причесан. Упрямый подбородок гладко выбрит, узкие губы чуть приоткрыты. «Это я, только взрослый…» - ужаснулся Никита. Непривычно было видеть отца в новом синем костюме со значком – золотым трезубом в дубовых листьях. Сколько помнил мальчик: в лесу и дома тот ходил в камуфляже. 

Полированный гроб поставили посреди гостиной, на табуретки, покрытые багровым ковром. Со стен на мёртвого хозяина равнодушно взирали ветвистые оленьи и лосиные головы, оскаленные кабаньи; саркастично щерились волчьи и рысьи пасти со шкур у потухшего камина.

Лоб отца покрывала «отпускная» бумажка из церкви, в связанных руках криво торчал крест – мать никак не могла вставить, умаялась. 

Сегодня, когда привезли священника, случилось кое-что странное. Едва тот разжёг кадило и, открыв рот, пробасил начальное «Благословен Бог наш…», за окном протяжно, тоскливо завыли. В полдень, прямо под егерским домом, голосисто и длинно оплакивал покойника волк.

Самым странным Никите показалось то, что никто из пришедших на панихиду не шелохнулся. Все молча стояли и слушали, как стихает волчий плач. Визгливое тонкое «у-у-у», сменилось «о-о-о», затем глухим, утробным ворчанием-стоном, и снова потянулся высокий звук, полный боли. «Холодно, людоньки, холодно… Тоскливо, родные, тоскливо!»

Взорвались хриплым лаем собаки по всему селу, в ужасе забрехал под крыльцом, надрывно взвизгивая, дворовой пёс. Внезапно мать метнулась к стене, сорвала новый отцовский «Блазер» и выскочила на крыльцо.

А за ней и егеря посыпались. Никита слышал, как забирают у матери карабин, заводят в дом.

– Ты что, Михайловна… – басил кто-то. 

Зверь и сам ушёл. Панихида благополучно окончилась, священник получил оплату и уехал. Но лицо у матери так и осталось застывшим, а глаза – страшными. Да Мухтар из-под крыльца вылезать ни за что не хотел, как Никита не приманивал его косточкой.

– Ой, грехи наши тяжкие, – вздохнула баба Оксана и перекрестилась.

Не успела она опустить руку, за тёмным окном заскулили прерывисто и тонко. Волк жалобно взлаял. На мгновенье всё погрузилось в тишину, и по околице потянулся вой.

– Як голосить, – сдавленно сказала баба Оксана. – Немов плаче… 

Руки у старушки мелко дрожали. Никита взглянул на мать, но та словно не слышала и, как будто, не удивилась, что зверь вернулся. Ждала его. 

– Мам, я к себе пойду? – спросил Никита.

Та ничего не ответила.