Пастуший рог полесского ветра

Вдруг Андрей разогнулся с трудом, встал с ношей на одну ногу, на вторую, и медленно ступая, пошёл прочь от Семёна. 

– Братишка! – с облегчением выдохнул Семён и, чавкая сапогами, заспешил к нему. Андрей даже не обернулся. Спотыкаясь, он выбрался под склон карьера. Опустил свою ношу и, став на колени, застыл. Что–то было не так, неправильно… Лишь подобравшись вплотную, Семён понял, что. Вместо девушки напотрескавшейся глине лежала окровавленная волчица с открытой пастью.

– Нет–нет–нет… – забормотал Семён, опускаясь на колени рядом с братом, – не может такого быть, не может быть!

Волчица тяжело дышала, глаза, подёрнутые мутной смертельной пеленой, невидяще смотрели вперёд, на последнюю дорогу.

Из раны на груди толчками выбрасывалась кровь. И она была беременной. С огромным, раздутым животом. 

– Пожалуйста! – Семён страдальчески морщился. – Только не это…

Он попробовал заткнуть горячую рану холодными пальцами – ничего не получилось.

Бормоча ругательства, он стянул через голову футболку, смял в комок и крепко прижал, но кровь продолжала идти, футболка быстро пропиталась горячим и красным. Вскоре волчица дёрнула задними лапами, вздохнула и вытянулась. Семён беспомощно выпустил из рук футболку.

Всходило ясное солнце, заливало бесстрастным утренним светом поля, и лес, и гиблую глиняную лужу с растерзанной поросячьей тушей в центре. В нежном лазоревом небе уже вовсю носились за мошкарой быстрые ласточки, чёрные с белым, похожие на католических монашек.

 

Над карьером, у самого края, в светлых солнечных лучах, скрестив под грудью руки, стояла лисунка, высокая, загорелая, и с презрительной ухмылкой глядела вниз, на Семёна. А затем подняла руку и бросила чем-то мелким. К ногам скатился набитый ведьминым волосом патрон. 

Семён немедленно вскочил, в бессильной ярости сжав кулаки, но сверху никого больше не было. Лесная хозяйка жестоко наказала его, и ушла.

– Андрюха, прости меня, урода! – быстро заговорил Семён, потянувшись к брату. – Прости, братишка! Я не хотел, я хотел, как лучше… Тебя спасти, жену твою… Я не виноват, патрон подменили…

Андрей поднял лицо. Смотрел он нечеловечески–тяжёло, полным ненависти взглядом, и молча сжимал окровавленные губы. 

– Ну же, не молчи, братишка, – умолял Семён. В груди у него ворочалось, горело, пекло огнём.