Город, у которого останавливается время отдохнуть

А старуха подошла совсем близко…

Всё та же глава 21, но это уже полная клиника, поэтому необходимо, на мой взгляд, эту её часть выделить в отдельное производство

Старуха заговорила. Медленно, монотонно, тоскливо, на каком-то одной ей понятном языке, время от времени облизывая своим, одной ей понятным языком, напоминающим раздвоенный змеиный, сухие губы, двигающиеся и в такт, и не в такт с жутковатым говором. Сухие губы, похожие на куски дерева, эдакие безжизненные наросты на старой деревянной же маске, иссечённой глубокими, даже, кажется, сквозными трещинами морщин, через которые было видно… И взгляд оторвать от этих щелей-морщин нельзя, потому что, оторвёшь, и тут же наткнёшься на ямы глазниц, тёмные и глубокие, на дне которых – светлые и ясные, как спокойное море или чистое небо, глаза.

И сквозь эти глаза на дне тоже видно…

На дне… Кто придумал это странное сочетание. Не на дне – на ночи, в полной темноте глазниц-провалов прячутся светлые глаза, похожие на чистое небо, такие же голубые и бездонные.

Нет, не бездонные – бездённые. Потому что не на дне, а на ночи; потому что вокруг светлых осколков глаз – тёмные колодцы глазниц. Ухнешь вниз – ищи тебя потом там, как вчерашний день… На дне…

И день в глубине колодцев проходит, синее небо неожиданно зеленеет, а после желтеет, а вот уже и красным подёрнулось… Цвет заката, крови, пурпур плаща на плечах древнего владыки, колышущееся пламя, заполняющее собою мир, сжигающее его дотла. Всё красное.

А потом – сквозь эту красноту – два вертикальных змеиных зрачка.

И уже стекленеют в мою сторону прозрачные, немигающие веки жуткой гадины. И раздвоенный язык, похожий на язык пламени, но обжигающе холодный, исследует моё лицо… И приподнимаются сухие, чешуйчатые губы, открывая сверкающую белизну клыков, с которых стекает капля смертельного яда…

- Бред! – говорю я себе и всему, что происходит. – Бред! Мне кажется! Не может быть…

Говорю, и сам себе не верю. И верю – может быть.

Хочется бежать, но – как во сне – не двинуться, не шелохнуться.

Но почему-то именно это сходство со сном заставляет паниковать ещё сильнее, убеждая, что это вовсе не сон…

Или?

Напротив меня вновь стоит всё та же ведьма, и мои губы растягиваются в улыбке, с которой я ничего не могу поделать – не стереть мне с лица то, что не я нарисовал. Вот она – художница, стоит, смотрит, говорит что-то… Я улыбаюсь против воли, чувствую, что сейчас смеяться начну, как тогда в детстве. И смеюсь.