Есть ли у города душа? (первый черновик)

Ловуш нахмурился, точно силясь вспомнить это имя.

– И правда, никогда не слышал о таком. Хотя я никого из их братии не знаю. Прочитай что-нибудь.

Художник милостиво махнул рукой, точно делал огромное одолжение.

– Уверен? Говорят, они могут круто повернуть жизнь. И не в лучшую сторону.

– Жизнь художника слишком тяжела, чтобы ее можно было повернуть куда-то. Читай-читай.

Том раскрыл книгу на пятнадцатой странице.

Вопль в груди моей тает,

Точно звезда вдалеке,

Белую ночь повстречаю,

В лодке на быстрой реке.

Вдаль мои мысли уносит

Прошлого тайная грусть,

Белую ночь повстречаю

Там, где от детства очнусь.

Будет же бег бесконечен,

Вдаль устремятся пути,

Белую ночь повстречаю,

В дом отказавшись войти.

Нежность твою позабуду,

Радости мира искус,

Белую ночь повстречаю –

Тут же от жизни проснусь.

Где-то в углу тяжело вздохнул зарывшийся в кипу бумаг Рыжий.

– Это все? – Ловуш откинулся на спинку стула. – Наконец-то, а то я думал, что помру.

Том почувствовал такое смущение и расстройство, словно сам был автором, попавшим в руки весьма беспечного и от того жестокого критика. Да, стихи мрачноваты, но такие ли уж бездарные?

– Разве ты что-то понимаешь в поэзии?

Ловуш коротко рассмеялся, опасно балансируя на двух ножках стула:

– Вообще ничего не понимаю, Том, но у меня врожденные вкус и художественное чутье.

– Художественное, – подчеркнул Том, – именно что художественное. Ты же не поэт.

– Стихи это как картины, разница невелика, если вообще есть. Что там, что там, все из дурацкой области чувственного с щепоткой какой-нибудь техники, – Ловуш был самой непосредственностью. Том тоже ничего не понимал в поэзии, но был уверен, что он ошибается. – И чутье говорит мне, что вот настоящее дилетантство.

– Неправда.

– Том, никогда не поверю, что тебя что-то восхитило в этом грубом наборе рифм.

«Восхитило» было неправильным словом. Возможно, стихи и правда простоваты. Но читать их и читать их, зная, что за ними стоит, – это ведь совсем не одно и то же. Правда, рассказывать обо всей подоплеке не стоило, как не стоило вообще выпускать их в мир. Но теперь уже слишком поздно. Том быстро перелистывал страницы, пытаясь выловить стих повеселее:

– А послушай-ка вот...

Дверь глухо хлопнула.