Есть ли у города душа? (первый черновик)

– Шкаф и человек это совершенно разные вещи, – хмыкнул смотритель, не то переводя, не то говоря от себя.

Солнце опускалось все ниже к горизонту, и Тому уже казалось, что темные фигуры мрачнеют все сильнее и сильнее. Наверное, они надеялись на быстрое решение дела.

– А если они станут тенями у Рыжего? – он указал на зверя.

– У собаки? – даже старик был возмущен. Старшая тень взмахнула руками. Дрожь пробежала по темным фигурам, они словно смеялись, и неподвижной скалой в этом море оставалась лишь подранная тень.

– Это не собака! Это сон. Да, не человек. Но вы ведь человеку их и не отдалите, а он, считайте, часть человека, очень отдаленная, и при этом совершенно не человек. Наказание есть наказание, я это понимаю лучше прочих. Но к чему излишняя жестокость? Если им хоть немного станет легче с Рыжим, и это не сильно нарушит условий наказания.

– Ни у чего и ни у кого не может быть две постоянные тени. Ни у чего и ни у кого!

– Две тени? Подумаешь. Я во сне как-то был летающей коровой. Для снов все возможно. Вот такое мое условие. Точнее предложение. Если они согласятся.

Том надеялся, что и Рыжий не станет протестовать такому соседству, но зверю, кажется, было ровным счетом все равно – »живая» у него тень или простое физическое явление.

Темные фигуры вдруг стали отступать, и Афанасий сказал:

– Им надо посоветоваться.

Том поднял воротник пальто и зевнул в руку. На все еще розоватом, но стремительно темнеющем небе народились первые звезды. С севера налетел холодный ветер и принес едва заметный запах реки и отголоски далеких колыбельных. Ветра вообще любили собирать по городу всякое – от слухов до обрывков ссор, но песни им нравились больше всего. Хотя, конечно, колыбельным на кладбище было не место. Или же напротив, им здесь было самое место?

– Они говорят вам спасибо, – Том вздрогнул и открыл глаза, поняв, что задремал стоя.

– Что? Кто?

– Ваши тени. Говорят, им приятно, что вы о них заботитесь, и что им стыдно за все это. Но иначе они поступить не могли.

Том не чувствовал обиды и не мог найти в своей душе ничего, кроме понимания. Возможно, он был так мягок к ним по той лишь причине, что видел в них продолжение самого себя. Но причины не имело для него никакого значения.

– Они не против моей идеи?

– Они бы хотели попробовать.