Про пряности, снег и трели ветра (путевые заметки странника по мирам)

Под ковром из листьев, густо покрывая всю почву, обосновалась целая колония бледно-седого ягеля, которым с удовольствием лакомился Мару, из-за чего мы двигались так медленно, словно на прогулке в парке.

Впрочем, я был не против такой неспешности — мне нравились эта сладкая, затаенная тишина, наполненная лишь шорохом листьев; последнее робкое тепло и щекочущие нос осенние ароматы. Я наслаждался ими, точно смакуя вкуснейшее блюдо. Как же редко мне доводились столь чудные, умиротворенные мгновения!..

Я без особого внимания скользил взглядом по листьям под ногами, подмечая, что одни из них похожи на звезды, другие — на сердца, а третьи — на перья жар-птиц.

.. и каждый принарядился, раскрасил себя ярче прочих. Между ними изредка мелькали крохотные белые головки ветреницы, лесные орехи, веточки, каштаны и желуди.

Хруст, стук!

Что-то сорвалось с ветки надо мной — такое здесь случалось постоянно, но в этот раз оно упало мне прямо на макушку, отскочило, как заправский мячик, и шлепнулось прямо в подставленные ладони.

Это оказался желудок — симпатичный, бронзовый и пузатый, в серьезной вязаной шапочке с привязанным к ней помпончиком-листком. Солнце радостно облизывало его полированные бока и скользило солнечными зайчиками по шапке.

Каким же он был теплым! Я аккуратно взял его двумя пальцами и поднял повыше, показывая солнцу и лесу, любуясь его естественной, совершенной красотой. Лучи обрисовали его сияющим ореолом и словно бы пронизали насквозь — он казался почти прозрачным, точно был застывшей каплей густой сосновой смолы.

Я долго высматривал что-то, щуря глаза, в его озаренном до дна ядрышке... Возможно, я перегрелся на осеннем солнышке, купившись на то, что летний жар уже сошел, но я разглядел такое, что невольно замер.

В меду желудевого панциря притаился городок — я ясно видел нагромождение домиков, совсем крохотных, каждый не больше точечки на спинке божьей коровки; со шпилями и флюгерами, улочками-волосинками и даже микроскопическими человечками, бредущими по своим делам. В желтом небе над ними проплывали пеной из крем-брюле облака и летали птицы, похожие на выпавшие реснички.

Я моргнул, пораженный до глубины души, и уронил желудь. Тот упал с глухим стуком в густой ковер листвы и затерялся в янтарных и алых протуберанцах осеннего пламени. Опомнившись, я упал на колени и принялся шерудить руками в листьях. Я выгребал целые пригоршни желудей, но все не те, другие, обычные, и сколько бы я не вглядывался в них на свету, я совсем ничего не видел.