Живые и мёртвые

Здесь горела люстра под потолком, а у порога валялась небрежно брошенная пара туфель… Не изящных девичьих, а растоптанных, старомодных старушечьих обувок. С кухни тянуло жареной картошкой и укропом, вокруг тускло горящей лампочки вилась вполне себе живая муха… Я нервно потрогала плафон (глупо и слишком рано, он закономерно был ледяным) и толкнула дверь в пищеблок.

До того, как с подачи Татьяны Ковалевой здесь снесли внутренние стены, кухонька была маленьким, тесноватым, но уютным помещением.

Шесть, от силы семь квадратных метров, окрашенные деревянные полы, беленая кирпичная дровяная печь и пара сухих березовых полешек возле нее… Наверху, на сушилке – позабытые с зимы валенки, а рядом с ними – газетный сверток. Не то на растопку, не то сушащаяся махорка…

Если бы оказалась здесь впервые, непременно попалась бы на удочку тонкого мира, так точно и полно он запомнил реальность.

Я как будто вернулась в детство. Створки окна были распахнуты во двор, и ветер играл легкими ситцевыми занавесками в желтый цветочек. На узеньком белом подоконнике лежала очередная забытая книга – на этот раз томик Герберта Уэллса… На плите аппетитно шкворчала чугунная скорода. Не знаю, что может случиться, если попробовать память о пище на Изнанке, но я была готова проверить, слишком уж вкусно пахло…

А возле окна… не может быть… висел старенький проводной приемник.

Пожелтевший от времени пластик, залежи пыли в динамике, единственная ручка…

Радио захрипело, откашлялось и заговорило.

«Передаем сигналы точного времени, – объявил сквозь шорохи и шелесты времени глубокий баритон, – начало шестого сигнала соответствует пятнадцати часам московского времени».

Пик… пик… пик… пик… пик… пик!

«Говорит Москва. – Сменил диктора-мужчину поставленный женский голос. – В столице пятнадцать часов. В Ашхабаде семнадцать, в Караганде восемнадцать…»

Когда я была ребенком, «Маяк» уже вещал иначе. До сих пор, стоило мне подумать об этой станции, в голове начинали звучать первые ноты «Подмосковных вечеров».